Неточные совпадения
На иные дела гусаров нельзя посылать — их берег Поташов, а надо же бывало иной раз кому язык мертвой петлей укоротить, у кого воза с товарами властной рукой отбить, кого в
стену замуровать, кого в пруд послать карасей караулить.
Шумит, бежит пароход, то и дело меняются виды: высятся крутые горы, то покрытые темно-зеленым орешником, то обнаженные и прорезанные глубокими и далеко уходящими врáгами. Река извивается, и с каждым изгибом ее горы то подходят к воде и стоят над ней красно-бурыми
стенами, то удаляются от реки, и от их подошвы широко и привольно раскидываются ярко-зеленые сочные покосы поемных лугов. Там и сям
на венце гор чернеют ряды высоких бревенчатых изб, белеют сельские церкви, виднеются помещичьи усадьбы.
Как
на каменну
стену надеялись они
на Василья Фадеева и больше не боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; веселый час накатил, стали ребята забавляться: боролись,
на палках тянулись, дрались
на кулачки, а под конец громкую песню запели...
— Показал маленько, — отозвался Зиновий Алексеич. — Всю, почитай, объехали:
на Сибирской были, Пароходную смотрели, под Главным домом раз пяток гуляли, музыку там слушали, по бульвару и по Модной линии хаживали. Показывал им и церкви иноверные, собор, армянскую, в мечеть не попали, женский пол, видишь, туда не пущают, да и смотреть-то нечего там, одни голы
стены… В городу́ —
на Откосе гуляли, с Гребешка
на ярманку смотрели, по Волге катались.
Нашлись и такие, что образ со
стены снимали, заверяя, что Доронин попал в полон к трухменцам, продан был в Хиву и там, будучи в приближении у царя, опоил его сонным зельем, обокрал казначейство и с басурманскими деньгами
на Русь вышел…
Малиновые переливы вечерней зари, сливаясь с ясным темно-синим небосклоном, с каждой минутой темнели. Ярко сверкают в высоте поднебесной звезды, и дрожат они
на плесу, отражаясь в тихой воде; почернел нагорный берег,
стеной поднимаясь над водою; ярчей разгорелись костры коноводов и пламенные столбы из труб стального завода, а вдали виднеется ярманка, вся залитая огнями. То и дело над нею вспыхивает то белое, то алое, то зеленое зарево потешных огней, что жгут
на лугах, где гулянья устроены.
Мерный шум колес, мерные всплески воды о
стены парохода, мерные звуки дождя, бившего в окно каюты, звон стакана, оставленного
на столе рядом с графином и от дрожанья парохода певшего свою нескончаемую унылую песню, храп и носовой свист во всю сласть спавших по каютам и в общей зале пассажиров — все наводило
на Меркулова тоску невыносимую.
Замутилось в очах его, и тяжело опустился он
на стоявшую вдоль
стены лавку.
Всей силой наперли миршенские! Не устоять бы тут якимовским, втоптали бы их миршенцы в грязную речку, но откуда ни возьмись два брата родных Сидор да Панкратий, сыновья якимовского кузнеца Степана Мотовилова. Наскоро стали они строить порушенную
стену, быстро расставили бойцов кого направо, кого налево, а
на самой середке сами стали супротив Алеши Мокеева, что последний из хоровода ушел, — больно не хотелось ему расставаться с бедной сироткою Аннушкой.
Тут, засучив рукава, влетел в середину
стены красавец Григорий Моргун, ринулся он
на миршенцев и пошел их косить железной своей пятерней.
И сквозь кипящие боем ватаги пробился к Алеше Мокееву. Не два орла в поднебесье слетались — двое ярых бойцов, самых крепких молодцов грудь с грудью и лицом к лицу сходились. Не железные молоты куют красное железо каленое — крепкорукие бойцы сыплют удары кулаками увесистыми. Сыплются удары, и чернеют белые лица обоих красавцев. Ни тот, ни другой набок не клонится, оба крепко
на месте стоят, ровно
стены каменные.
Хоть и был он привинчен и к полу, и к
стенам, хоть в окнах комнаты и вделаны были толстые железные решетки, но Марко Данилыч всегда помнил, что
на свете много охотников до чужого добра.
— Ни вечером
на сон грядущий, ни поутру, как встанет, больше трех поклонов не кладет и то кой-как да таково неблагочестно. Не раз я говорила ей, не годится, мол, делать так, а она ровно и не слышит, ровно я
стене говорю. Вам бы самим, Марко Данилыч, с ней поговорить. Вы отец, родитель, ваше дело поучить детище. Бог взыщет с вас, ежели так оставите.
Огромные комнаты, особенно большая зала с беломраморными
стенами и колоннами, с дорогими, хоть и закоптелыми люстрами, со стульями и диванчиками, обитыми хоть и полинявшею, но шелковой тканью, другие комнаты, обитые гобеленами, китайские вазы, лаковые вещи, множество старого саксонского и севрского фарфора — вся эта побледневшая, износившаяся роскошь когда-то изящно и свежо разубранного барского дома
на каждом шагу вызывала громкое удивленье Дуни.
— Где ж мне видеть их? — грустно промолвила Дуня. — Не такая жизнь выпала
на долю мне. Не знаешь разве, что я выросла в скиту, а потом жила у тятеньки в четырех
стенах. До знакомства с Марьей Ивановной о духовности и понятия у меня не было. Только она открыла мне глаза.
Там, задрав ноги кверху и ловя рукой мух, осыпавших потолок и
стены, лежал спиной
на лавке, в одной рубахе, раскосмаченный дьякон Мемнон и во всю мочь распевал великий прокимен первого гласа: «Кто Бог велий, яко Бог наш…» Прерывал он пение только руганью, когда муха садилась ему
на лицо либо залезала в нос или в уста, отверстые ради славословия и благочестного пения.
Стены кой-где давно уже обвалились, зубцы давно пошли
на выстройку бани, гостиницы и двух игуменских беседок, башни стояли без крыш…
По
стенам развешаны были картины того же художника: «Распятие плоти», «Излияние благодати», «Ликовствование», «Ангельский собор» точно такой же, как
на потолке, а возле него собор Катерины Филипповны.
Все там было невзрачно и неряшливо: у одной
стены стояла неприбранная постель,
на ней весь в пуху дубленый тулуп; у другой
стены хромой
на трех ножках стол и
на нем давно не чищенный и совсем почти позеленевший самовар, немытые чашки, растрепанные счетные книги, засиженные мухами счеты, засохшие корки калача и решетного хлеба, порожние полуштофы и косушки; тут же и приготовленное в портомойню грязное белье.
И рвет и мечет,
на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и
стены новой избы, ровно сажа. Развоевался
на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то
на того, то
на другого кидается с бранью, с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно в один голос: «Расчет давай, одного часа не хотим работать у облая».
Иные люди разного званья, кто пешком, кто
на подводе, добрались до Луповиц к назначенному дню. Были тут и крестьяне, и крестьянки, больше все вдовы да перезрелые девки. Софронушки не было; игумен Израиль
на Луповицких прогневался, дынь мало ему прислали, к тому же отец игумен
на ту пору закурил через меру. Сколько ни упрашивали его, уперся
на своем, не пустил юрода из-за древних
стен Княж-Хабаровой обители.
Струится кровь по плечам. Кровенят
на себе белые радельные рубахи. Иные головой о
стену колотятся либо о печь, другие горящей лучиной палят себе тело, иные до крови грызут себе руки и ноги, вырывают бороды и волосы. Умерщвление плоти!..
Выпевал про Ивана Тимофеича, как дважды его в Москве
на кремлевской
стене распинали, как два раза его
на Лобном месте погребали, как он дважды воскресал и являлся ученикам
на Пахре, как слетелась к нему
на раденье небесная сила и как с нею вознесся он.
И с этим словом повернулся
на другой бок и лег лицом к
стене.
Напротив их по другой
стене стоял турецкий диван, обитый старым трипом, возле него стол, а
на нем фарфоровый кувшин с водой и несколько тарелок с разным вареньем.
Над диваном по
стене развешано несколько масляных картин —
на всех религиозно-мистические изображения.
Живучи при тебе, золотой мой тятенька, никем не была я обижена, никем-то не была я огрублена, жила за тобой, как за
стеной каменной, не посмел ветерок дохнуть
на лицо мое белое, ниоткуда не чаяла я невзгодушки, а теперь вот до чего дошла!..
Усевшись
на печку и колотя по ней задками сапогов, он мало говорил и то изредка, но каждое слово его поднимало не только веселый, но даже злобный хохот всей беседы, и от того хохота чуть не дрожали
стены в Акулининой избе.
—
Стену легче пробить, чем дверь сломать, — сказал там Миней. — Ты, Илюха, добудь лом поздоровей, а у меня есть наготове, а ты, Асаф, заране оповести нас, когда придется тебе
на карауле быть.
Неточные совпадения
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится
на каменной цепи, за шестью
стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Когда установившиеся пары танцующих притиснули всех к
стене, он, заложивши руки назад, глядел
на них минуты две очень внимательно.
Деревенские избы мужиков тож срублены были
на диво: не было кирчёных [Кирчёная изба — «вытесанная, когда бревна стесаны в гладкую
стену».
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же
стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом,
на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц
на морском берегу; те же картины во всю
стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что
на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Взобравшись узенькою деревянною лестницею наверх, в широкие сени, он встретил отворявшуюся со скрипом дверь и толстую старуху в пестрых ситцах, проговорившую: «Сюда пожалуйте!» В комнате попались всё старые приятели, попадающиеся всякому в небольших деревянных трактирах, каких немало выстроено по дорогам, а именно: заиндевевший самовар, выскобленные гладко сосновые
стены, трехугольный шкаф с чайниками и чашками в углу, фарфоровые вызолоченные яички пред образами, висевшие
на голубых и красных ленточках, окотившаяся недавно кошка, зеркало, показывавшее вместо двух четыре глаза, а вместо лица какую-то лепешку; наконец натыканные пучками душистые травы и гвоздики у образов, высохшие до такой степени, что желавший понюхать их только чихал и больше ничего.