Неточные совпадения
Вот тебе хорошо, Сергевнушка, живешь безо всякой заботы,
на всем
на готовом, все у тебя есть, чего только душеньке угодно, а вспомни-ка прежне-то
время, как с маткой у нас в слободе проживала.
Раскольники этого толка хоть крестят и венчают в церкви, но скорей голову
на отсеченье дадут, чем
на минутку войдут в православный храм, хотя б и не во
время богослужения.
Марку Данилычу ее рассказы пришлись по́ сердцу; щедро наградив Манефу за службы, в его домашней моленной Макриной отправленные, обещал
на будущее
время быть благодетелем честно́й обители, если же мать Манефа с сестрами будут согласны, то, пожалуй, и ктитором сделаться.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней
на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже
на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное
время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь
на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
Шамра бежит в одну сторону с судами, «святой воздух» дополнá выдувает «апостольскую скатерть», и довольные попутным ветром бурлаки, разметавшись по палубе
на солнышке, весело распевают про старые казацкие
времена, про поволжскую вольную вольницу.
— Да уж лето-то пущай ее погуляет, пущай поживет со мной… Ради ее и
на Низ не поеду — побуду останное
время с Дунюшкой, нагляжусь
на нее, голубушку, — сказал Смолокуров.
Дома совсем не то: в немногих купеческих семействах уездного городка ни одной девушки не было, чтобы подходила она к Дуне по возрасту, из женщин редкие даже грамоте знали; дворянские дома были для Дуни недоступны — в то
время не только дворяне еще, приказный даже люд, уездные чиновники, смотрели свысока
на купцов и никак не хотели равнять себя даже с теми, у кого оборотов бывало
на сотни тысяч.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то
время толпа напирала, и прямо перед Дуней стал высокий, чуть не в косую сажень армянин… Устремил он
на нее тупоумный сладострастный взор и от восторга причмокивал даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону, стал у прилавка, где были разложены екатеринбургские вещи.
— Напрасно так говорите, — покачивая головой, сказал Смолокуров. — По нонешнему
времени эта коммерция самая прибыльная — цены, что ни год, все выше да выше, особливо
на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
И снова подумалось Петру Степанычу, что Марко Данилыч осерчал
на него… И оттого словно черная хмара разлилась по лицу его… В это самое
время вошли Доронины.
Около того
времени, как француз
на Москву ходил, серебряный рубль целковый стал в четыре рубля ассигнациями, а медные пятаки да гривны в прежней цене оставались.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился в Вольск. Выстроил там лучший дом в городе, разубрал его, разукрасил, денег не жалея, лишь бы отделать все в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо дома ни шел, ни ехал, — все бы
время на него любовался и, уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
Женился Федор Меркулыч. Десятилетний Микитушка
на отцовской свадьбе благословенный образ в часовню возил и во все
время обряда глаз с мачехи не спускал. Сам не знал, отчего, но с первого взгляда
на нее невзлюбила невинная отроческая душа его розовой, пышно сияющей молодостью красавицы, стоявшей перед налоем рядом с седовласым его родителем. Сердце вещун — и добро оно чует, и зло, особливо в молодых годах.
Решили свадьбу сыграть по осени, перед Филипповками; к тому
времени и жених и нареченный его тесть покончат дела, чтобы пировать
на свободе да
на просторе. А до тех пор был положен уговор: никому про сватовство не поминать — поменьше бы толков да пересудов было.
Сам
на себя не может надивиться — смел и игрив он в последнее
время среди женщин бывал, так и сыпáл перед ними речами любезными, веселил их шутками и затейными разговорами, а теперь же слова промолвить не может.
Не
на дело трать
время, а
на взысканья.
— Какое же тут богохульство? — с живостью возразил Зиновий Алексеич. — Год
на год, век
на век не подходят. Всякому
времени довлеет злоба его. Тогда надо было кабалу, теперь другое дело. Тогда кабала была делом благословенным, теперь не то.
Выпили хорошо, закусили того лучше. Потом расселись в кружок
на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха была
на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и вышла мутна, зато так вкусна, что даже Марко Данилыч, все
время с усмешкой пренебреженья глядевший
на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил...
— Самих-то нас к тому
времени разгонят
на все четыре стороны, — тихо промолвила мать Таисея. — Приедешь в Комаров, ан нет Комарова. Пожалеешь, чать, тогда?
И чем дальше шло
время, тем больше разбирал нетерпеж Марка Данилыча, расходилось, наконец, сердце его полымем, да сорвать-то его, как нарочно, нé
на ком, никто под глаза не подвертывался.
Не успел уйти Веденеев, как Лиза, отворив дверь в свою комнату, наткнулась
на сестру. Все
время Наташа простояла у двери и в щелочку все глядела
на Веденеева.
Думал Меркулов пароход кабестанный нанять — и тут неудача: пароходов по Волге в то
время еще немного ходило, и все они были заподряжены
на целое лето.
Домой придется сплыть, и
на то
время надо…
— Ежели хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же и
время, — сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем — все расходы пополам. Еще другой уговор: цена
на тюлень та, что будет завтра
на бирже у Макарья, а теперь про нее и речей не заводить.
В это самое
время из окна рубки, что над каютами, высунулся тощий, болезненный, с редкими прилизанными беловатыми волосами и с желто-зеленым отливом в лице, бедно одетый молодой человек. Задыхаясь от кашля, кричал он
на полового...
А до тех пор он нарочно не смотрел
на часы, чтоб как-нибудь затянуть
время, не знать его…
— Надейся, тезка, надейся. Молод еще, Бог даст и до денег доживешь. Дождешься
времени, и к тебе
на двор солнышко взойдет, — сказал Василий Петрович.
— А что, знако́м?.. Как нонешний год
на ярманке?.. Ночным
временем пошаливают? — немного помолчав, спросил он у татарина.
— Зачем обманул? Обещался к концу недели, а сам как снег
на голову… Тут хлопочут, стараются, как бы получше встретить его, подарки готовят,
время рассчитывают по минутам, а он — прошу покорно!.. Невестины подарки ведь только к субботе поспеют.
На горах городской стороны раздался в это
время звон с пятидесяти колоколен — обедня значит, девять часов.
Полчаса не прошло, а они уж весело смеялись, искали, кто виноват, и никак не могли отыскать. Забыты все тревожные думы, нет больше места подозреньям, исчезли мрачные мысли. В восторге блаженства не могут наглядеться друг
на друга, наговориться друг с другом. И не заметил Меркулов, как пролетело
время. Половина третьего, пора
на биржу ехать с Васильем Петровичем. Нечего делать — пришлось расстаться.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!..
Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека
на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— О том просить хотел тебя, Ермило Матвеич, — сделай милость, пусти не
на долгое
время, — сказал Петр Степаныч.
— Хоша бы насчет племянненки — конечно, не жила она в обители, погостить лишь
на краткое
время приехала, и выкрали ее не из кельи, а
на гулянке, опять же и всю эту самокрутку сам родитель для дурацкой, прости Господи, потехи своей состряпал…
В то самое
время, когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь
на стол, недвижна была она:
на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки
на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго смотрела
на нее.
— Расскажи ты мне, Марьюшка, все, что знаешь ты, до тонкости… Улучи минуточку, сделай дружбу — приходи куда-нибудь потолковать со мной… Хоть
на самое короткое
время… — Так молил головщицу взволнованный речами ее Петр Степаныч.
Дедушка-то Василья Федулыча гуслицким мужиком ведь был, капиталы под Москвой скопил немалые и завещал своим детям, внукам и правнукам всячески и безотложно
на вечные
времена помогать нашим керженским обителям.
Не мало
время сидел Петр Степаныч у Манефы. Прежде, бывало, в ее келье то Фленушка с Марьюшкой, то из матерей кто-нибудь сидит — теперь никого. Даже Евдокея келейница, поставивши
на стол самовар, хоть бы раз потом заглянула. Никогда так прежде не важивалось.
И зачем она так упорно домогалась, чтоб уехал я
на то
время, как станет она сражаться?..
На частые удары била стекаются в келарню работные матери и белицы, те, что, будучи
на послушаниях, не удосужились быть
на по́стриге… Вот и та приземистая белица, что сейчас была во Фленушкиных горницах, а самой Фленушки все нет как нет… «Дома, значит, осталась. Теперь самое лучшее
время идти к ней…» — думает Петр Степаныч.
Как ни уговаривал ее Марко Данилыч
повременить денька два-три, чтоб ехать вместе
на пароходе, Марья Ивановна не согласилась.
Телятины простой народ ни за что
на свете в рот не возьмет, в город возить ее из далекого захолустья накладно, а вскормить бычка тоже не барыш какой, другое дело телушка, та по
времени хозяйку молоком за корм да за уход наградит.
Заберется, бывало, Гаранька
на чердак и зимним
временем, плотно прижавшись к чуть теплой трубе, сидит по нескольку часов над каким-нибудь «Цветником» либо «Прологом», а по воскресеньям и понедельникам уходил в не совсем еще остывшую после субботней топки баню и там до поздних сумерек просиживал над книгой.
Чтение книг без разбора и без разумного руководства развило в нем пытливость ума до болезненности. Еще в лесу много начитался он об антихристе, о нынешних последних
временах и о том, что истинная Христова вера иссякла в людях и еще во дни патриарха Никона взята
на небо,
на земле же сохранилась точию у малого числа людей, пребывающих в сокровенности, тех людей, про которых сам Господь сказал в Евангелии: «Не бойся, малое стадо».
Во все
времена, во всех сторонах много бывало
на Руси таких искателей правой веры.
Не поедет он, как иной неумелый,
на авось да наобум, деньги и
время даром терять.
Третий тем, бывало, кичится, тем бахвалится, что дорогой дамасский булат, дедом его во
время чигиринской войны в бою с турками добытый, удалось ему променять
на модную французскую шпажонку.
Умильно они поглядывали
на Герасима и закидывали ему ласковые словечки, напоминая
на былое прошлое
время, а сами держа
на уме: «Коли не женат, так вот бы женишок моей девчурке»; но приезжий вовсе не глядел женихом, и никто не знал, холост он или женатый…
Когда сказан был набор и с семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено было — и сам Абрам, тогда еще холостой, охотно
на то соглашался — идти ему в солдаты за женатого брата, но во
время приема нашли у него какой-то недостаток.
Но чудное дело: бывало, ночи напролет
на молитве стаивал, до одуренья земных поклонов сот до двенадцати отвешивал, все, бывало, двадцать кафизм псалтыря зараз прочитывал, железные вериги, ради умерщвления плоти, одно
время носил, не едал по неделям; но никогда еще молитва так благотворно
на его душу не действовала, как теперь после свиданья с братом и голодной семьей его.