Неточные совпадения
Робко и медленно идет она на зов, но — не стало ни
его, ни беседки, стоит прилавок с яшмами, аметистами, а тут и армянин с офицером…
они хватают ее, куда-то тащат…
—
Куда ты, Сидор,
куда? — закричали рабочие, прибегая к
нему.
Стоят на месте бурлаки, понурив думные головы. Дело,
куда ни верни, со всех сторон никуда не годится. Ни линьков, ни великих убытков никак не избыть. Кто-то сказал, что приказчик только ломается, а ежели поклониться
ему полтиной с души, пожалуй, упросит хозяина.
— Еще не знаю, — мрачно отвечал
ему Смолокуров. — Гости к нам будут, да еще мне съездить надо кое-куда… Ненадолго, а надобно съездить… Хотелось бы повеселить мою баловницу, — прибавил Марко Данилыч после короткого молчанья, — да не знай, удосужусь ли.
Потому,
куда ж
его денешь, как не на ситцевы фабрики?..
— В трактир пошел!.. В тот,
куда рыбны торговцы по вечерам чай ходят пить, — сказал
ему Марко Данилыч.
— А как же нашему брату знать, где какое купечество чаи распивает? — спокойно ответил кузнечевец. — Здесь, ваше степенство, трактиров не перечесть. Кто
их знает, кто
куда ходит.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать
куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый,
он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в том только и заключается.
— Всей рыбы не переешь, — решил Орошин. — Осетрины да селянку… Так уж и быть — тебя ради, Митенька, судак
куда ни шел. Пожуем и судака… А леща, ну
его к Богу — костлив больно… Еще коим грехом да подавишься.
Решил Федор Меркулыч отправить сына в Питер, отдать
его там в коммерческое училище, а отучится — на контору куда-нибудь; пущай, дескать, к делам приучается.
А
куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу? Показалось
им еще рано, к Никите Егорычу завернули и там за бутылкой холодненького по душе меж собой разговаривали. Друг другу по мысли пришлись. А когда добрались до постелей, долго не спалось ни тому, ни другому. Один про Дунюшку думал, другой про Наташу.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего была у Столетова. Выходя от
него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке, стали в сторонке от шумной езды и зачали одна другую расспрашивать, как идут дела. Таисея спросила Таифу,
куда она пробирается. Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
— Так как же бы нам, Василий Фадеич, Марка-то Данилыча повидать? — заискивающим голосом спросила Таифа. — Сделайте милость, скажите, дома
он или отъехал
куда с каравана?
— А
куда пространный-то путь приведет
их? — покачав головой, воскликнул Марко Данилыч.
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел, не размышляя
куда и зачем. Молча и дико смотрит вокруг, и все
ему кажется в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук целых обозов с железом — не слышны
ему. Холод по телу
его пробегал, хоть знойный полдень в то время пало́м пáлил.
—
Куда? — отрывисто спросил у
него сумрачный почтмейстер.
—
Куда ты завез меня? — напустился
он на извозчика.
«Очень любил меня Брайтон, — думает Никита Федорыч, — даря часы, сказал
он мне: «С
ними проникнете туда,
куда немногие проникают»…» Долго спустя после отъезда
его на родину, надо было Меркулову по одному порученью часы купить.
Куда до
него Барбатенке, да хоша б и самому модному вашему Никите Егорову…
«
Куда б мог деваться
он?» Напрасно Меркулов успокаивал приказчика, напрасно уверял
его, что Дмитрий Петрович где-нибудь в гостях засиделся, Флор Гаврилов на те речи только с досады рукой махнет, головой тряхнет да потом и примолвит...
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из одного маленького городка не был разговорчив. Сколько ни расспрашивал
его Морковников, как идет у
него на заводе варка, ничего не узнал от
него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать,
куда бы теперь идти, что бы теперь делать, пока не проснется Никита Федорыч.
Опять же видели
его Бояркины, как
он с Васькой пешком куда-то пошел.
«Спешным делом ступай, не знай
куда, не знай зачем! — думалось
ему, когда
он возвращался в светелку Ермилы Матвеича…
— Как же это так? — изумилась Авдотья Федоровна. — Как же вы у своих «моложан» до сей поры не бывали? И за горны́м столом не сидели, и на княжо́м пиру ни пива, ни вина не отведали. Хоть свадьбу-то и уходом сыграли, да ведь Чапурин покончил ее как надо быть следует — «честью». Гостей к
нему тогда понаехало и не ведомо что, а заправских-то дружек, ни вас, ни Семена Петровича, и не было.
Куда же это вы отлучились от ихней радости?
Почти весь город обошел Петр Степаныч, а повстречал либо пять, либо шесть человек. И каждый встречный с удивленьем останавливался, с любопытством глядел на незнакомого человека и потом еще долго смотрел
ему вслед, узнать бы,
куда и к кому держит
он путь. Тоска напала на Самоквасова, и сильно
он обрадовался, когда на всполье, у казенных, давным-давно запустелых соляных анбаров, охраняемых, однако, приличною стражей из инвалидной команды, увидал
он Феклиста Митрича. Тотчас к
нему подошел.
Думали теперь, передумывали,
куда бы
он мог запропаститься; пуще всего гребтелось о
нем добродушной, заботной Татьяне Андревне.
На другой день отправился
он в гостиницу, но там ничего не мог разузнать. «Съехал, говорят, а
куда съехал, не знают, не ведают. Много-де всякого звания здесь людей перебывает, где тут знать, кто
куда с ярманки выехал».
Потому что, как скоро отыщу
его, тотчас
куда следует упрячу голубчика.
Хоть бы словечко Петр Степаныч сказал и, уверяя, что
ему необходимо сейчас же куда-то ехать, убежал почти от Веденеева.
Укоряли
они его, проклятьями даже осыпали за переходы из веры в веру, но в совести своей Герасим был спокоен:
он ищет истинную веру и правую церковь, но,
куда ни придет, — ее нет как нет… нигде не находит
их.
Те, что были постарее, признали в приезжем пятнадцать лет перед тем сбежавшего Бог весть
куда грамотея и теперь как старые знакомцы тотчас вступили с
ним в разговор.
— Какая
ему грамота, родимый!.. — дрожащими от приступа слез губами прошептала мать. —
Куда уж нам о грамоте думать, хоть бы только поскорее пособниками отцу стали… А Иванушка паренек у нас смышленый, понятливый… Теперь помаленьку и прядильному делу стал навыкать.
—
Куда еще
ему, родной? — улыбаясь и мягким, полным любви взором лаская мальчика, сказала Пелагея Филиппьевна. — Разве с будущего лета станет отец обучать помаленьку.
— Купец у нас тут есть в городу, Смолокуров Марко Данилыч, — усмехнулась на затейный ответ своего любимчика Пелагея. — На
него по нашей деревне все прядут. Богатеющий. Вишь,
куда захотел! — гладя по головке сына, обратилась она к
нему. — Губа-то у тебя, видно, не дура.
Подошла Пелагея к у́глу коника,
куда забился четвертый сынок, взяла
его за ручонку и насильно подвела к дяде. Дикий мальчуган упирался, насколько хватало у
него силенки.
Двоих ребятишек, что остались после
него, одного за другим снесли на погост, а невестка-солдатка в свекровом дому жить не пожелала, ушла куда-то далеко, и про нее не стало ни слуху ни духу…Тут оженили Абрама.
Марко Данилыч догадлив был. Разом смекнул,
куда гнет свои речи старинщик. «Ишь, как подъезжает, — подумал
он, — то удочки
ему маловаты, то в благодетели я попал к
нему».
А церковный староста, мужик богатый и тороватый, нарочно подошел к служивому осведомиться: кто
он, откуда и
куда путь-дорогу держит.
Не желая пребывать на многолюдстве, скрылся преподобный неизвестно
куда, но сряду пятнадцать годов приходил к ученикам своим на Пасху и дни живота скончал между
ними в светозарную ночь Воскресения.
Узнают, раскроется дело — угодишь с
ним,
куда ворон костей не заносит…
Целые дни корпел
он в вотчинной конторе, но, ежели случалось послать куда-нибудь по делам, всегда
его посылали; ловкий был человек, во всяких случáях находчив, умел обращаться с людьми, умел и дела обделывать с
ними.
— Что ж
он? Ушел, что ли,
куда из деревни? — спросил Пахом.
—
Куда уж нам! — сказал казначей. — Пошлет Господь и простенького медку, и за то благодарни суще славим великие и богатые
его милости. Где уж нам с резедами возиться!.. Ведь у нас нет крепостных, а штатные служители только одна слава — либо калека, либо от старости ног не волочит. Да и много ль
их? Всего-то шесть человек. Да и из
них, которы помоложе, на архиерейский хутор взяты.
— Запри
его, отче Анатолий, покамест не срядится Пахом Петрович, — сказал
он. — В сторожку, что ли, на паперти. А то, пожалуй, еще забьется куда-нибудь, так целый день
его не разыщешь.
— А ежель и мы со своей стороны в сговор войдем? — вскричал Колодкин Алексей Никифорыч, широкоплечий, объемистый телом купчина, с богатырской головой, обросшей рыжими курчавыми волосами. — Ежели, значит, и мы меж собой цены свои установим и свыше
их копейки не накинем?
Куда рыбу-то тогда сбудете? Не в Оку ж ее пошвырять.
— Евстрат Михайлович!
Куда, друг, спешишь? — крикнул
ему Смолокуров.
— Хотели миру порадеть, миру послужить, а вон
оно куда пошло, — пригорюнясь, молвила Аграфена Ивановна.
Годов пятнадцать, пожалуй, и больше, так велось у
них, потом
их накрыли, сковали и Бог знает
куда увезли.
Давно ли все старообрядство почитало
его за вели́ка человека, давно ли в самых богатых московских домах бывал
он дорогим, желанным гостем, давно ль везде,
куда ни являлся, не знали, как
ему угодить и как доставить все нужное в
его обиходной жизни, и вдруг — стал посмешищем…
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я
их имею; вот
они: // «
Куда,
куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? //
Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится
он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
В красавиц
он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. //
Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня
их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: //
Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам не знает поутру, //
Куда поедет ввечеру.
Бывало,
он еще в постеле: // К
нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. //
Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет
он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит
ему обед.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть
ему, // Чтоб
он не говорил ни слова, // Чтоб
он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; //
Куда мне
их и перечесть». —
«Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как
он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; //
Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».