Неточные совпадения
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка, не
раз говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня,
как вырастет, была б не хуже людей… Нет, уж ты, матушка, речами у меня не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
Из ближних взять было некого, народ все ненадежный, недаром про него исстари пословицы ведутся. «В Хвалыне ухорезы, в Сызрани головорезы», а во славной слободке Малыковке двух
раз вздохнуть не поспеешь,
как самый закадычный приятель твой обогреет тебя много получше, чем разбойник на большой дороге.
— Слышали, родной, слышали… Пали и к нам вести об его кончине, — говорила Татьяна Андревна. — Мы все
как следует справили, по-родственному: имечко святое твоего родителя в синодик записали, читалка в нашей моленной наряду с другими сродниками поминает его… И в Вольске при часовне годовая была по нем заказана, и на Иргизе заказывали, и на Керженце, и здесь, на Рогожском.
Как следует помянули Федора Меркулыча, дай Господи ему Царство Небесное, — три
раза истово перекрестясь, прибавила Татьяна Андревна.
С Наташей был он шутлив и весел, иной
раз, бывало,
как маленький мальчик с нею резвится, но с Лизаветой Зиновьевной обращался сдержанно и,
как ни близок был в семействе, робел перед ней.
— Довольно знаем и Зиновья Алексеича, и Татьяну Андревну, и девиц ихних, — отвечала Таифа. — Не
раз у них гащивала,
как они еще на мельнице жили.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый
раз обещалась она, но до другого года откладывала. А
как после дедовой кончины сам себе хозяином стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
И за чай не
раз принимался Смолокуров, и по горнице взад да вперед ходил, и в торговые книги заглядывал, а Зиновья Алексеича нет
как нет.
— Старуха! — молвил жене Зиновий Алексеич. — Никак я обмолвился?.. Никак проболтался?.. Наш-от гость дорогой, пожалуй, теперь догадался. Не сказать ли уж ему всю правду, всю истинную? Друг ведь он, приятель Никитушке-то. Почитай-ка, что пишет он про него… Все едино, что братья… Ась?..
Как, супруга ты моя благоверная, в таком
разе мне присоветуешь?
— Церковь-то от них далеконько, Василий Петрович, — сказала Марья Ивановна. — А зимой ину пору в лесу-то из сугробов и не выберешься. А не случалось ли вам когда-нибудь говорить про Сергеюшку с нашим батюшкой, с отцом Никифором? Знаете ли, что Сергеюшка-то не меньше четырех
раз в году у него исповедуется да приобщается… Вот
какой он колдун! Вот
как бегает от святой церкви. И не один Сергеюшка, а и все, что в лесу у меня живут — и мужчины, и женщины, — точно так же. Усердны они к церкви, очень усердны.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и,
как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша
раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Да ведь я два
раза там был, записку оставил, — сказал Меркулов. — Наказывал коридорному,
как только воротится Зиновий Алексеич, тотчас бы подал ему записку. Еще на чай дал ему.
Бывало, поучает, поучает от Святого Писания, да иной
раз,
как не слушаюсь, и пригрозит.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не
раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не то я хотела сказать — из любви к тебе,
какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире не видеться…
— Третье лето так прошло у нас, каждое лето пуще и пуще он ко мне приставал, бежала бы я с ним и уходом повенчалася, а я каждый
раз злее да злее насмехалась над ним. Только в нынешнем году, вот
как в Петровки он был здесь у нас, стало мне его жалко… Стала я тогда думать: видно, вправду он сильно меня полюбил… Больно, больно стала жалеть его — и тут-то познала я, что сама-то люблю его паче всего на свете.
— А что же не пить-то? — на ответ ему Марьюшка. — С этакой-то тоски, с этакой муки
как иной
раз не хлебнуть?.. Тебя бы посадить на наше место… И ты не стерпел бы… И тебе не под силу бы стало!
Но ее уже не было. Стремительно кинулась она в спальню боковушу. Не успел опомниться Петр Степаныч,
как она и на ключ заперлась. Раз-другой то́ркнулся, ответа нет.
На прощанье Манефа еще
раз поблагодарила Самоквасова за его приношенье, но в гости не звала,
как бывало прежде… Простилась сухо, холодно, тоже не по-прежнему.
— Говорить-то ты, точно, это говаривал, и я таковые твои речи слыхивала, да веры у меня что-то неймется им, — с усмешкой молвила Фленушка. — Те речи у тебя ведь облыжные… Не
раз я тебе говаривала, что любовь твоя, ровно вешний лед — не крепка, не надежна… Жиденек сердцем ты, Петенька!.. Любви такой девки,
как я, — тебе не снести… По себе поищи, потише да посмирнее. Что, с Дуней-то Смолокуровой ладится, что ли, у тебя?
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но сколько
раз ни заводила речь о том, что теперь у нее на сердце, она ни одним словом не отозвалась… Сначала не отвечала ничего, потом сказала, что все, что случилось, было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться не может,
как это она могла так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
Нефедыч надивиться не мог,
как это скоро сумел мальчуган все понять и, что
раз учил, никогда того не забывал…
Когда же отец грозно потребовал, чтобы он не портил больше Герасима, не давал бы ему книг, а каждый
раз,
как к нему забежит, палкой бы гнал от себя, Нефедыч ответил: «Нет, этого я сделать не могу».
Марко Данилыч догадлив был.
Разом смекнул, куда гнет свои речи старинщик. «Ишь,
как подъезжает, — подумал он, — то удочки ему маловаты, то в благодетели я попал к нему».
— Да. Это так… Верно… Только вправду ли ему молятся от винного-то запойства?.. Теперь постой, вот что я вспомнил: видел
раз у церковников таблицу такую, напечатана она была, по всем церквам ее рассылали, а на ней «Сказание киим святым, каковые благодати исцеления от Бога даны». И там точно что напечатано про Моисея Мурина. Только думал я, не новшество ль это Никоново…
Как по-твоему, Герасим Силыч?
Не
раз и не два миршенских ходоков из Петербурга по этапу назад выпроваживали, но миршенцы больше всякого начальства верили подьячему да его сроднику волостному писарю, каждый
раз новые деньги сбирали и новых ходоков в Петербург снаряжали. Кончилось тем, что миршенское общество обязали подписками об якимовских пустошах ни в
каких судах не хлопотать, а подьячего с писарем за писанье кляузных просьб услать в дальние города на житье. Тут миршенцы успокоились.
— Иной
раз как поеду я в Фатьянку, отпустите со мной Дунюшку. Я полюбила ее,
как самую близкую родственницу… Отпустите? — сказала Марья Ивановна.
Сто
раз на все лады передумывал,
как бы и от доронинских зятьев без убытка остаться, и проклятику Орошину насолить хорошенько.
— Года этак через два,
как стал я у хана проживать, — говорил Хлябин, — иду
раз по базару, навстречу мне русский — там издали своего брата узнаешь.
— Ни вечером на сон грядущий, ни поутру,
как встанет, больше трех поклонов не кладет и то кой-как да таково неблагочестно. Не
раз я говорила ей, не годится, мол, делать так, а она ровно и не слышит, ровно я стене говорю. Вам бы самим, Марко Данилыч, с ней поговорить. Вы отец, родитель, ваше дело поучить детище. Бог взыщет с вас, ежели так оставите.
— Отчего же не пустить? — сказал Марко Данилыч. — Я с первого же
раза,
как она приехала, обещался. Слово назад не ворочу.
— Да
как в тот
раз, — сказал Пахом. — В радельной рубахе к попу на село не побежал бы. Долго ль до огласки? И то, слышь, поп-от грозил тогда. «До архиерея, — говорил, — надо довести, что у господ по ночам какие-то сборища бывают… и на них монахов в рубахи тонкого полотна одевают».
— Мáлится Божие стадо, мáлится, — грустно покачав головой, промолвил Фуркасов. — Много больше бывало в прежние годы. С той поры
как услали родимого нашего Александрушку, зáчал наш кораблик умаляться. При Александрушке-то, помнишь, иной
раз святых праведных по пятидесяти и больше вкупе собиралось… В двух горницах зараз радели — в одной мужеск пол, в другой — женский. А подула-повеяла погодушка холодная, признобила-поморозила зéлен Божий сад.
— Спасибо, друг, спасибо. Пошли Господи здоровья твоим господам, что не оставляют меня, хворого, убогого. А я завсегда ихний богомолец. За каждой литургией у меня по всем церквам части за них вынимают, а на тезоименитства их беспереводно поются молебны Николаю чудотворцу, святителю мирликийскому, Андрею Христа ради юродивому, Варваре великомученице. Каждый
раз во всей исправности справляем. А
как яблочки у вас в саду?
Она села на диванчик и
раз десять провела пальцами по зардевшемуся,
как маков цвет, лицу своему.
— Когда я в первый
раз увидала тебя, Дунюшка, была я тогда в духе, и ничто земное тогда меня не касалось, ни о чем земном не могла и помышлять, — сказала Катенька, взявши Дуню за руку. — Но помню, что
как только я взглянула на тебя, — увидала в сердце твоем неисцелевшие еще язвы страстей… Знаю я их, сама болела теми язвами, больше болела, чем ты.
— Ошиблись. В другой
раз не будет этого, — сказал Веденеев. — Если б знали мы, что на другой же день,
как с вами мы покончили, явится другой покупатель и все триста тысяч наличными на стол выложит, не так бы распорядились, не согласились бы отдать вам третью долю товара на векселя…
—
Как не понять?.. — сказал Василий Фадеев. — Попаду ли только я на барский-от двор. В тот
раз не пустили, насилу ответа добился.
Как сын отца ни упрашивает,
как он его ни умаливает, заладил старый одно: «Клади невеста триста рублев на стол, в таком
разе хоть сегодня же венчайтесь».
— А право, знатная бы вышла из тебя игуменья, — смеясь, продолжал Патап Максимыч. — Стал бы ты в обители-то
как сыр в масле кататься! Там бы тебе
раз по десяти на году-то пришлось крестины справлять. Право…
В таком
разе и благо ти будет, и,
какое у тебя хотенье, такое выйдет и решенье.
— Экой ты прыткой, Маркел Аверьяныч! — сказал молодому пильщику, парню лет двадцати пяти, пожилой бывалый работник Абросим Степанов. Не
раз он за Волгой в лесах работал и про Чапурина много слыхал. — Поглядеть на тебя, Маркелушка, — продолжал Абросим, — орел,
как есть орел, а ума, что у тетерева. Борода стала вели́ка, а смыслу в тебе не хватит на лыко.
Больше всех хочется Дуне узнать, что такое «духовный супруг». Вот уж год почти миновал,
как она в первый
раз услыхала о нем, но до сих пор никто еще не объяснил ей, что это такое. Доходили до Луповиц неясные слухи, будто «араратский царь Максим», кроме прежней жены, взял себе другую, духовную, а последователям велел брать по две и по три духовные жены. Егор Сергеич все знает об этом, он расскажет, он разъяснит. Николай Александрыч и семейные его мало верили кавказским чудесам.
Как дочку родную, они ее любили, иной
раз сами голодают, а хохлаточку накормят, сами холодают, а курочку в теплое местечко на нашестку сажают.
И Дарью Сергевну сколько
раз оскорбляла я, а она ведь мне была вместо матери, на руках своих вынянчила, научила,
как умела, уму-разуму, полюбила,
как родную дочь…
Выпевал про Ивана Тимофеича,
как дважды его в Москве на кремлевской стене распинали,
как два
раза его на Лобном месте погребали,
как он дважды воскресал и являлся ученикам на Пахре,
как слетелась к нему на раденье небесная сила и
как с нею вознесся он.
— Уговаривала ее… Что знаю,
как умею, все рассказала ей, — ответила Варенька. — Но без веры она слова мои принимала. Только
раз спросила у меня, кто может рассеять сомненья ее и утвердить в праведной вере. Я на тетеньку указала.
Прежде каждый
раз,
как, бывало, получит, обо всем мне расскажет, что напишут, и письма дает читать, и советуется, что отвечать, а теперь хоть бы словечко.
Сколько
раз братцу я говорила, что не следует и поминать об них в сионской горнице,
как и делалось это в Петербурге у Катерины Филипповны, — не послушались моих советов.
Когда в первый
раз увидала она Егора Сергеича при его входе в дом, он показался ей
как две капли воды похожим на Петра Степаныча, и вот захотела она теперь увидать его, чтобы убедиться в таком сходстве.
Пришла и Дуня, но не надела она радельной рубахи и села у входных дверей. Сильно была она взволнована. Егор Сергеич обещал ей тотчас после раденья открыть тайну духовного супружества. Марья Ивановна также не сняла обыкновенного своего платья и села рядом с Дуней. Так же точно сидели они теперь,
как в тот
раз, когда Дуня в первый еще
раз была в сионской горнице.
— Экая досада! — вскричал Андрей Александрыч, садясь на диван в передней горнице. — А я было к нему за делом. Как-то
раз батюшка говорил мне, что у вас и домик и надворные службы обветшали, и я обещал ему сделать поправки. А теперь хочу нанимать плотников, теплицы поправить надо, застольную, а скотный двор заново поставить. Так я было и пришел с конторщиком осмотреть,
какие поправки нужно сделать у вас, чтоб заодно плотников-то рядить.