Неточные совпадения
Сидор взял паспорт, приосанился
и уж не так робко
и покорно,
как прежде, сказал...
— А на што вам его? — облокотясь о́ борт руками
и свесив голову, спросил долговязый. — Ежели по
какому делу, так нашу честь
прежде спросите. Мы, значит, здесь главным, потому что весь караван на отчете у Василья Фадеича, у нас, это значит.
«
Как же это умереть
прежде смерти? Умереть
и воскреснуть!» — теряясь в мыслях, думала Дуня
и потом стремительно бросилась к Марье Ивановне, стала обнимать ее, руки у ней целовать
и со страстным увлеченьем молить ее...
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу
и совсем запустила себя. Мало ли
каких у нее напасено нарядов —
и поглядеть на них не хочет…
И рукоделья покинула, а
прежде какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
— Поговорю, надо поговорить. В самом деле, так не годится…
Как можно Бога забывать!.. — ходя взад
и вперед, говорил Марко Данилыч. — Сегодня же поговорю… напрасно
прежде не сказали… Молода еще…
И надо поначалить, надо.
И во время прогулок,
и по ночам, лежа в постелях, Дуня водила с Варенькой такие же разговоры,
как прежде с Марьей Ивановной.
—
Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо, если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки,
и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется —
прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд хоть, что ли, возьми у Прохоровны.
Болезненно отозвалась на ней монастырская жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной жизни в тихом пристанище,
как искры угасли тщетные надежды на душевный покой
и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому,
и мир показался ей вовсе не таким греховным,
как прежде она думала; Катенька много нашла в нем хорошего… «Подобает всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич,
и Катеньку оставили в покое…
И тогда мир обольстил ее душу
и принес ей большие сердечные тревоги
и страданья.
Прежде езжала она на соборы с отцом
и матерью, но вот уже четыре года минуло,
как паралич приковал к постели ее мать,
и Катенька ездит к Луповицким одна либо со Степаном Алексеичем.
Как веселится больной, долгое время лежавший на смертном одре, когда начинается в нем возрождение сил, когда видит, что румянец снова начинает оживлять истощенное лицо его
и опять блещут потухшие было очи, так радовалась Дуня, глядя на худобу лица своего, на пожелтевшие ланиты, на иссохшие пурпуровые
прежде губки, на потухающий блеск прекрасных очей…
Прежде каждый раз,
как, бывало, получит, обо всем мне расскажет, что напишут,
и письма дает читать,
и советуется, что отвечать, а теперь хоть бы словечко.
— Успеешь, красное солнышко, успеешь, моя золотая, — тихо отвечала ей Марья Ивановна. — Повремени немножко. Кой-какие дела по именьям задержали меня здесь.
Как только управлюсь, так
и поедем. Да что это вдруг тебе домой захотелось?
Прежде про дом
и не поминала, а теперь вдруг встосковалась.
И,
как бывало
прежде, сошлись
и съехались к назначенному дню почти все бывшие на великом соборе, кроме полоумной Серафимы Ильинишны с ее неизбежными спутницами.
Не
прежде как отъехавши версты полторы от Луповиц, отец Прохор стал разговаривать с Дуней. Обливаясь слезами, рассказала она все, что случилось с нею минувшей ночью. Все рассказала, ничего не потаила от спасшего ее от гибели. Молча
и внимательно слушал отец Прохор исповедь Дуни. Когда ж она все рассказала, спросил у нее...
Вот уж больше года,
как стал он нравом тих
и спокоен — не то чтоб буянить да драться,
как прежде бывало, теперь он удалялся от всякого шума,
и, когда живал у Патапа Максимыча в Осиповке, только у него
и выхода было с двора, что на могилку Насти.
— Что головой-то мотаешь, — досадливо сказал Патап Максимыч. — Разве не знаешь, что теперь он совсем не тот,
каким прежде был?… Отвечаю за него,
как за самого себя, — вот тебе
и весь мой сказ. Не беспокойтесь, Авдотья Марковна, останетесь довольны. Он у вас был бы при доме,
и на Унжу его можно бы было послать приискивать лесных покупателей.
— Чубалов, Герасим Силыч, — ответила Дарья Сергевна. — В деревне Сосновке он живет.
Прежде частенько бывал у Марка Данилыча,
и обедывал,
и ночевывал, а иной раз
и по два
и по три дня у него гостил. Да вот уж с год,
как ни разу не бывал. Болтал Василий Фадеев, что какие-то у него расчеты были с покойником,
и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело, может, все это
и вздор. Ведь Фадеев что ни слово, то соврет.
— Так
и сказал, — ответила Аграфена Петровна. — Терзается, убивается, даже рыдает навзрыд. «Один, — говорит, — свет, одна услада мне в жизни была,
и ту по глупости своей потерял». В последний раз,
как мы виделись, волосы даже рвал на себе… Да скажи ты мне, Дуня, по истинной правде, не бывало ль
прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по душе пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
— Ты, Василий Борисыч, человек поученный, книжный, — сказала она. — Тебе бы
прежде спросить,
как величают меня по отчеству, а потом
и пытать, из
какой я деревни.
Послал я тогда большого сына в работу к Патапу Максимычу,
и возлюбил его Патап Максимыч паче всякой меры, деньгами пожаловал, так что мы
и токарню новую поставили,
и животиной обзавелись, только уж такой спорыньи по хозяйству,
как прежде была, у меня не стало.
Не очень-то доверял словам Таисеи Семен Петрович
и знакомым путем пошел к кельям Манефы.
И путь не тот был,
как прежде. Тогда по зеленой луговине пролегала узенькая тропинка
и вела от одной к другой, а теперь была едва проходимая дорожка, с обеих сторон занесенная высокими снежными сугробами чуть не в рост человека. Отряхиваясь от снега, налипшего на сапоги
и самое платье, пошел саратовец на крыльцо Манефы
и вдруг увидал, что пред ним по сеням идет с какой-то посудой Марьюшка.
Долго взад
и вперед ходил по келье Семен Петрович. Это была та сама келья, где в прежнее время жила Фленушка. Сколько проказ тут бывало, сколько хохота
и веселья, а теперь все стало могилой, с самих стен, казалось, веяло какой-то скукой. Порядочно-таки прошло времени,
как вошла в келью молодая, пригожая, но угрюмая
и сумрачная белица. Ее никогда не видывал саратовец, бывая
прежде в Комарове.
— Матушка Манефа ни в
какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь, в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше в городе, в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы
и крепости. Отдайте мне, это все одно
и то же.
И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
Слыхал про меня
и прежде Чапурин,
и очень ему хотелось иметь у себя такого работника,
как я,
и потому с радостью принял меня в дом.
Неточные совпадения
Татьяна долго в келье модной //
Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, //
И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. //
И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но
прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда
как утро весела, //
Как жизнь поэта простодушна, //
Как поцелуй любви мила, // Глаза
как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий стан — // Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите
и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я
прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину
и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним
и прежде просуши их перед огнем,
как делывали покойнику барину, а после перетри
и выколоти хорошенько.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар
и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с
каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо
прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян
и в
каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился,
как имя
и отчество.