Неточные совпадения
— А вы заведите-ка
прежде своего Захара, да
и лайтесь тогда! — заговорил Захар, войдя в комнату
и злобно поглядывая на Тарантьева. — Вон натоптали
как, словно разносчик! — прибавил он.
— Не дам! — холодно отвечал Захар. — Пусть
прежде они принесут назад жилет да нашу рубашку: пятый месяц гостит там. Взяли вот этак же на именины, да
и поминай
как звали; жилет-то бархатный, а рубашка тонкая, голландская: двадцать пять рублев стоит. Не дам фрака!
Так совершил свое учебное поприще Обломов. То число, в которое он выслушал последнюю лекцию,
и было геркулесовыми столпами его учености. Начальник заведения подписью своею на аттестате,
как прежде учитель ногтем на книге, провел черту, за которую герой наш не считал уже нужным простирать свои ученые стремления.
— Что ж, хоть бы
и уйти? — заметил Захар. — Отчего же
и не отлучиться на целый день? Ведь нездорово сидеть дома. Вон вы
какие нехорошие стали!
Прежде вы были
как огурчик, а теперь,
как сидите, Бог знает на что похожи. Походили бы по улицам, посмотрели бы на народ или на другое что…
Ум
и сердце ребенка исполнились всех картин, сцен
и нравов этого быта
прежде, нежели он увидел первую книгу. А кто знает,
как рано начинается развитие умственного зерна в детском мозгу?
Как уследить за рождением в младенческой душе первых понятий
и впечатлений?
Они никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда
и цвели здоровьем
и весельем, оттого там жили долго; мужчины в сорок лет походили на юношей; старики не боролись с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали
как будто украдкой, тихо застывая
и незаметно испуская последний вздох. Оттого
и говорят, что
прежде был крепче народ.
Да, в самом деле крепче:
прежде не торопились объяснять ребенку значения жизни
и приготовлять его к ней,
как к чему-то мудреному
и нешуточному; не томили его над книгами, которые рождают в голове тьму вопросов, а вопросы гложут ум
и сердце
и сокращают жизнь.
Чувство неловкости, стыда, или «срама»,
как он выражался, который он наделал, мешало ему разобрать, что это за порыв был;
и вообще, что такое для него Ольга? Уж он не анализировал, что прибавилось у него к сердцу лишнее, какой-то комок, которого
прежде не было. В нем все чувства свернулись в один ком — стыда.
Взгляд ее не следил за ним,
как прежде. Она смотрела на него,
как будто давно знала, изучила его, наконец,
как будто он ей ничего, все равно
как барон, — словом, он точно не видал ее с год,
и она на год созрела.
Cousin, [Двоюродный брат (фр.).] который оставил ее недавно девочкой, кончил курс ученья, надел эполеты, завидя ее, бежит к ней весело, с намерением,
как прежде, потрепать ее по плечу, повертеться с ней за руки, поскакать по стульям, по диванам… вдруг, взглянув ей пристально в лицо, оробеет, отойдет смущенный
и поймет, что он еще — мальчишка, а она — уже женщина!
— В чем? А вот в чем! — говорила она, указывая на него, на себя, на окружавшее их уединение. — Разве это не счастье, разве я жила когда-нибудь так?
Прежде я не просидела бы здесь
и четверти часа одна, без книги, без музыки, между этими деревьями. Говорить с мужчиной, кроме Андрея Иваныча, мне было скучно, не о чем: я все думала,
как бы остаться одной… А теперь…
и молчать вдвоем весело!
Нет, надо выбить
прежде из головы Захара эту мысль, затушить слухи,
как пламя, чтоб оно не распространилось, чтоб не было огня
и дыма…
Потом вдруг она скажет ему, что
и у нее есть деревня, сад, павильон, вид на реку
и дом, совсем готовый для житья,
как надо
прежде поехать туда, потом в Обломовку.
И опять,
как прежде, ему захотелось вдруг всюду, куда-нибудь далеко:
и туда, к Штольцу, с Ольгой,
и в деревню, на поля, в рощи, хотелось уединиться в своем кабинете
и погрузиться в труд,
и самому ехать на Рыбинскую пристань,
и дорогу проводить,
и прочесть только что вышедшую новую книгу, о которой все говорят,
и в оперу — сегодня…
Агафья Матвеевна мало
прежде видала таких людей,
как Обломов, а если видала, так издали,
и, может быть, они нравились ей, но жили они в другой, не в ее сфере,
и не было никакого случая к сближению с ними.
Он после обеда охотно оставался
и курил трубку в ее комнате, смотрел,
как она укладывала в буфет серебро, посуду,
как вынимала чашки, наливала кофе,
как, особенно тщательно вымыв
и обтерев одну чашку, наливала
прежде всех, подавала ему
и смотрела, доволен ли он.
Он ходил за ней по горам, смотрел на обрывы, на водопады,
и во всякой рамке она была на первом плане. Он идет за ней по какой-нибудь узкой тропинке, пока тетка сидит в коляске внизу; он следит втайне зорко,
как она остановится, взойдя на гору, переведет дыхание
и какой взгляд остановит на нем, непременно
и прежде всего на нем: он уже приобрел это убеждение.
— Нет, я положу конец этому, — сказал он, — я загляну ей в душу,
как прежде,
и завтра — или буду счастлив, или уеду!
— Теперь брат ее съехал, жениться вздумал, так хозяйство, знаешь, уж не такое большое,
как прежде. А бывало, так у ней все
и кипит в руках! С утра до вечера так
и летает:
и на рынок,
и в Гостиный двор… Знаешь, я тебе скажу, — плохо владея языком, заключил Обломов, — дай мне тысячи две-три, так я бы тебя не стал потчевать языком да бараниной; целого бы осетра подал, форелей, филе первого сорта. А Агафья Матвевна без повара чудес бы наделала — да!
Все в доме Пшеницыной дышало таким обилием
и полнотой хозяйства,
какой не бывало
и прежде, когда Агафья Матвеевна жила одним домом с братцем.
Про Захара
и говорить нечего: этот из серого фрака сделал себе куртку,
и нельзя решить,
какого цвета у него панталоны, из чего сделан его галстук. Он чистит сапоги, потом спит, сидит у ворот, тупо глядя на редких прохожих, или, наконец, сидит в ближней мелочной лавочке
и делает все то же
и так же, что делал
прежде, сначала в Обломовке, потом в Гороховой.
На человека иногда нисходят редкие
и краткие задумчивые мгновения, когда ему кажется, что он переживает в другой раз когда-то
и где-то прожитой момент. Во сне ли он видел происходящее перед ним явление, жил ли когда-нибудь
прежде, да забыл, но он видит: те же лица сидят около него,
какие сидели тогда, те же слова были произнесены уже однажды: воображение бессильно перенести опять туда, память не воскрешает прошлого
и наводит раздумье.
И сам домик обветшал немного, глядел небрежно, нечисто,
как небритый
и немытый человек. Краска слезла, дождевые трубы местами изломались: оттого на дворе стояли лужи грязи, через которые,
как прежде, брошена была узенькая доска. Когда кто войдет в калитку, старая арапка не скачет бодро на цепи, а хрипло
и лениво лает, не вылезая из конуры.
Она так полно
и много любила: любила Обломова —
как любовника,
как мужа
и как барина; только рассказать никогда она этого,
как прежде, не могла никому. Да никто
и не понял бы ее вокруг. Где бы она нашла язык? В лексиконе братца, Тарантьева, невестки не было таких слов, потому что не было понятий; только Илья Ильич понял бы ее, но она ему никогда не высказывала, потому что не понимала тогда сама
и не умела.
Неточные совпадения
Татьяна долго в келье модной //
Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, //
И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. //
И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но
прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда
как утро весела, //
Как жизнь поэта простодушна, //
Как поцелуй любви мила, // Глаза
как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий стан — // Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите
и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я
прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину
и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним
и прежде просуши их перед огнем,
как делывали покойнику барину, а после перетри
и выколоти хорошенько.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар
и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с
каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо
прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян
и в
каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился,
как имя
и отчество.