Неточные совпадения
Хлебопашество — главное занятье нагорного крестьянина, но повсюду оно об руку с
каким ни на
есть промыслом идет, особливо по речным берегам, где живет чистокровный славянский народ.
А если милость
будет, пришли мне на бедность к Масленице-то рыбешки
какой ни на
есть, да икорочки, — ведь у вас, поди, погреба от запасов-то ломятся…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся
были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца
какого ни на
есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и
есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько
ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все
как есть дуры дурами —
ни встать,
ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее.
Ни привычки нет,
ни сноровки.
Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда
будет хорошего?
— И обойду, и посмотрю, и на весах прикину и свою, и чужую, — гневно говорил Смолокуров. — А уж копейки разбойнику не спущу… Знаю я вас, не первый год с вами хоровожусь!.. Только и норовят, бездельники, чтобы
как ни на
есть хозяину в шапку накласть…
Дошло дело и до квасу на семи солодах и до того,
как надо печь папушники, чтоб
были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское дело — тут уж
ни конца,
ни краю не виделось разговорам хозяюшек.
— Нет уж, Марко Данилыч,
какие б миллионы на рыбе
ни нажить, а все-таки я
буду не согласен, — с беззаботной улыбкой ответил Самоквасов.
— Что ж из того?.. — ответил Орошин. — Все-таки рыбно решенье о ту пору
будет покончено. Тогда, хочешь не хочешь, продавай по той цене,
каку ты нашему брату установишь… Так-то, сударь, Марко Данилыч!.. Мы теперича все тобой только и дышим…
Какие цены
ни установишь, поневоле тех
будем держаться… Вся Гребновская у тебя теперь под рукой…
Еще бабушка на мельнице с самых пеленок внушала им, что нет на свете ничего хуже притворства и что всяка ложь,
как бы ничтожна она
ни была,
есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во все грехи потом вступит и впадет на том свете в вечную пагубу.
Живя на мельнице, мало видели они людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще почти возраст, не
были ни дики,
ни угрюмы,
ни застенчивы перед чужими людьми, а в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково, не жеманились,
как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали,
как те, глаз при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Не такие
были они красавицы,
каких мало на свете бывает,
каких ни в сказках сказать,
ни пером описать, но
были так миловидны и свежи, что невольно останавливали на себе взоры каждого.
Года полтора от свах отбоя не
было, до тех самых пор,
как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо
было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж,
ни Татьяна Андревна,
ни Лиза с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
С Наташей
был он шутлив и весел, иной раз, бывало,
как маленький мальчик с нею резвится, но с Лизаветой Зиновьевной обращался сдержанно и,
как ни близок
был в семействе, робел перед ней.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня
была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им
ни в
каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупишься. Жаль старух!.. Хоть бы дожить-то дали им на старых местах…
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану
ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу
как зря поступить? Без хозяйского то
есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним
будешь.
— Да ты не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем не покалякал ли? Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный, не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да не соврать — как-то бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле,
какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста, не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой
будут смеяться.
Тот расчет
был у Марка Данилыча, что
как скоро Меркулов узнает про неслыханный упадок цен, тотчас отпишет Доронину, продавал бы его за
какую ни дадут цену.
— Да ведь слышно, матушка, что вас по своим местам разошлют, на родину, значит.
Какие ни на
есть сродники ведь тоже у каждой найдутся, они не оставят родных, — сказал высокий, седой, сановитый ивановский фабрикант Старожилов.
— Этого никак невозможно, — сказал, ломаясь, Василий Фадеев. — Самого хозяина вам в караване видеть
ни в
каком разе нельзя. А ежели у вас
какая есть к нему просимость, так просим милости ко мне в казенку; мы всякое дело можем в наилучшем виде обделать, потому что мы самый главный приказчик и весь караван на нашем отчете.
— Моя вина, матушка, простите, ради Христа! — молвил на то Самоквасов. — Дело-то больно спешное вышло тогда. Сеня и то всю дорогу твердил,
как ему
было совестно не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут
ни при чем.
Хорошо
едят по скитам, а таких обедов,
каким угостил матерей Марко Данилыч, сама Таифа не то что на Керженце,
ни в Москве,
ни в Питере, у самых богатых людей не видывала.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не
было ни одного человека, кто бы любил по душе Марка Данилыча, кто бы,
как за свое, стоял за добро его, кто бы рад
был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное
было дело, не любовное, а корыстное, денежное.
— По-моему, тут главное то, что у него, все едино,
как у Никитушки, нет
ни отца,
ни матери, сам себе верх, сам себе голова, — говорила Татьяна Андревна. —
Есть, слышно, старая бабушка, да и та, говорят, на ладан дышит, из ума совсем выжила, стало
быть, ему не
будет помеха. Потому, ежели Господь устроит Наташину судьбу, нечего ей бояться
ни крутого свекра,
ни лихой свекрови,
ни бранчивых деверьёв,
ни золовок-колотовок.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю
был рад. Чай,
как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась.
Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь
была притворная, напущенная.
Меркулов в самом деле за водкой послал. Бурлаки
пили, благодарили, но,
как усердно
ни работáли, баржа не трогалась с места, а вода все убывала да убывала.
И, разорвав приготовленное письмо, стал писать другое. Извещал он Зиновья Алексеича, что отправляется с баржами из Царицына, и просил его поторопиться продажей, по
какой бы цене
ни было.
Марко Данилыч не замедлил.
Как ни в чем не бывало, вошел он к приятелю, дружески поздоровался и даже повел о чем-то шутливый разговор. Когда Зиновий Алексеич велел закуску подать, он
ел и
пил как следует.
Трижды, со щеки на щеку, расцеловался с Дмитрием Петровичем Зиновий Алексеич. Весел старик
был и радошен.
Ни с того
ни с сего стал «куманьком» да «сватушкой» звать Веденеева, а посматривая,
как он и Наташа друг на дружку поглядывают, такие мысли раскидывал на разуме: «Чего еще тянуть-то? По рукам бы — и дело с концом».
Как ни думай,
как ни гадай, к ихним именинам не
поспеть.
Никите Федорычу,
как ни привык он к лучшим удобствам жизни, это
было нипочем.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша
ни попов,
ни церкви Божьей они не чуждаются и,
как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера
была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из одного маленького городка не
был разговорчив. Сколько
ни расспрашивал его Морковников,
как идет у него на заводе варка, ничего не узнал от него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать, куда бы теперь идти, что бы теперь делать, пока не проснется Никита Федорыч.
— Не богата здоровьем, — молвил Ермило Матвеич. — А впрочем, старица тверда. По моему рассужденью,
какие бы ей беды впереди
ни были, все-таки до ста годов проскрипит… Плотию хоша немощнá, зато духом ух
какая крепкая! Кремень старица,
как есть железная!..
—
Как же это так? — изумилась Авдотья Федоровна. —
Как же вы у своих «моложан» до сей поры не бывали? И за горны́м столом не сидели, и на княжо́м пиру
ни пива,
ни вина не отведали. Хоть свадьбу-то и уходом сыграли, да ведь Чапурин покончил ее
как надо
быть следует — «честью». Гостей к нему тогда понаехало и не ведомо что, а заправских-то дружек,
ни вас,
ни Семена Петровича, и не
было. Куда же это вы отлучились от ихней радости?
—
Какое ж могло
быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья в городу она здесь
была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности
ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Бывало,
как ни войдет — на всех веселый стих нападет; такой он
был затейник, такой забавник, что, кажется, покойника сумел бы рассмешить, а мало того — и плясать бы заставил…
Замялся
было Васька, но кушак да шапка, особенно эта заманчивая мерлушчатая шапка, до того замерещилась в глазах молодца, что, несмотря на преданность свою Петру Степанычу, все, что
ни знал, рассказал, пожалуй еще кой с
какими прибавочками.
Домой собрáлась Аграфена Петровна. Накануне отъезда долго сидела она с Дуней, но сколько раз
ни заводила речь о том, что теперь у нее на сердце, она
ни одним словом не отозвалась… Сначала не отвечала ничего, потом сказала, что все, что случилось,
было одной глупостью, и она давным-давно и думать перестала о Самоквасове, и теперь надивиться не может,
как это она могла так много об нем думать. «Ну, — подумала Аграфена Петровна, — теперь ничего. Все пройдет, все минет, она успокоится и забудет его».
За обедом,
как ни потчевал ее Марко Данилыч, пальцем не тронула рюмки с вином. Пивом, медом потчевал — не стала
пить. Шампанского подали, и пригубить не согласилась. И до мясного не коснулась,
ела рыбное да зелень, хоть день и скоромный
был…
— Никогда, мой друг, не помышляйте о земной, страстной любви к
какому бы то
ни было мужчине, — с жаром заговорила Марья Ивановна.
Укоряли они его, проклятьями даже осыпали за переходы из веры в веру, но в совести своей Герасим
был спокоен: он ищет истинную веру и правую церковь, но, куда
ни придет, — ее нет
как нет… нигде не находит их.
Перешел в секту «Петрова крещения», где уж не надо
было вновь перекрещиваться
ни в речной воде,
ни в небесной, но тою креститься,
какою Петр апостол крестился после отречения от Христа, той водою, что течет из живого источника, сердца человеческого.
— На-ка тебе, — молвил Герасим, подавая Абраму рублевку. — Сходи да купи харчей,
какие найдутся. Пивца бутылочку прихвати, пивцо-то я маленько употребляю, и ты со мной стаканчик
выпьешь. На всю бумажку бери, сдачи приносить не моги
ни единой копейки. Пряников ребяткам купи, орехов, подсолнухов.
Грамота дело хорошее, больно хорошее, однако ж, если у грамотея мирского дела никакого не
будет, работы то
есть никакой он не
будет знать,
ни к
какому промыслу сызмальства не обыкнет,
будет ему грамота на пагубу.
— Что это вы, Марко Данилыч? — усмехнулся Чубалов. — По копейке за книгу, да еще и помене того жалуете! Нет, сударь, ежели теперича на подвертку свечей их продать аль охотникам на ружейны патроны, так и тут больше пользы получишь. Дешевле пареной репы купить желаете!.. Ведь тоже
какие ни на
есть книги… Тоже бумага, печать, переплет… Помилуйте!..
— С ума ты спятил? — вскрикнул Смолокуров и так вскрикнул, что все, сколько
ни было в лавке народу, обернулись на такого сердитого покупателя. — По двугривенному хочешь за дрянь брать, — нимало тем не смущаясь, продолжал Марко Данилыч. — Окстись, братец!.. Эк что вздумал!.. Ты бы уж лучше сто рублев запросил, еще бы смешней вышло… Шутник ты, я вижу, братец ты мой… Да еще шутник-от
какой… На редкость!
— Тяжела служба-то ваша солдатская? — утирая рукавом слезы, умильно промолвила старостиха. У нее старший сын пять годов,
как в солдаты пошел, и два года не
было о нем
ни слуху
ни духу.
—
Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него
какие сродники
были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры не нашей
была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно…
Как убивался тогда полковник,
как хоронил ее, — беда!
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому
ни шагу и совсем запустила себя. Мало ли
каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не хочет… И рукоделья покинула, а прежде
какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.