Неточные совпадения
Звала себя «благородною» и потому шляпки носила да чепчики, шлялась по дворянским
домам и чиновничьим, но, не видя там большого припеку, нисходила своими посещеньями
до «неблагородных», даже
до самых последних мещан.
Его дело мужское — где ему
до всего доходить, опять же почасту надолго из
дому отлучается…
При Дунюшке
до ее возраста останусь, где б она ни жила, — конечно, ежели это вашей родительской воле будет угодно, — а отвезете ее, в
дому у вас я на один день не останусь.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке
до флагов, что он, после того как виделись на празднике у Манефы,
дома в Казани еще не бывал, что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
— Дурни!.. Хоть бы и вовсе заборов не было, и задатков ежели бы вы не взяли, все же сходнее сбежать. Ярманке еще целый месяц стоять — плохо-плохо четвертную заработаешь, а без пачпорта-то тебя водяной в острог засадит да по этапу оттуда. Разве к зи́ме
до домов-то доплететесь… Плюнуть бы вам, братцы слепые!.. Эй, помя́нете мое слово!..
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем,
до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным
домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
Со дней Никонова гоненья
до дня блаженной кончины Федора Меркулыча у них в
дому канонницы на един час не переводились, негасимую по усопшим читали, божественные службы правили.
Но как ихняя квартира в нанято́м доме-особняке на Земляном валу еще не была как следует устроена, а именины пришлись в пятницу, значит, стола во всей красе устроить нельзя, то и решили отложить пир
до Татьянина дня, благо он приходился в скоромный понедельник.
— Пора и по
домам, — с места поднявшись, сказала Татьяна Андревна. — Ишь
до коей поры загостились.
Тогда, сударь, помаленьку да потихоньку все дойдет
до наших рук — и зéмли и господские
дома, все.
— Из театра со всей твоей нареченной родней к тезке к твоему поехали, к Никите Егорову, — сказал Дмитрий Петрович. — Поужинали там, потолковали… Час второй уж был… Проводил я невесту твою
до́
дому, зашел к ним, и пошли тут у нас тары да бары да трехгодовалы; ну и заболтались. Не разгони нас Татьяна Андревна, и
до сих бы пор из пустого в порожнее переливали.
— Ладно, — молвил ямщик и, обо́дрясь, хлестнул по лошадкам, прикрикнув: «Эх вы, сердечные!» Своротил он налево и кривыми закоулками доехал
до построенного на скитский лад большого
дома с раскрашенными ставнями, с узорчатой резьбой над окнами.
Дети, не видавшие
дома такой лакомой еды, какую принес отец, с жадностью пожирали ее глазами, и как ни были голодны, но при чужом человеке не смели
до нее дотронуться.
То представлялась ему горько плачущая, обиженная, кругом
до ниточки обобранная сиротка, что вступила к свекру в
дом тысячницей, а на поверку вышла бесприданницей; то виделся ему убитый напастями брат…
Два сына Александра Федорыча тоже
дома воспитывались — целый флигель наполнен был их гувернерами и разного рода учителями, от высшей математики
до верховой езды и фехтованья.
Обстановка
дома Луповицких поразила Дуню,
до тех пор сидевшую в четырех стенах отцовского
дома и не видавшую ничего подобного.
В родительском
доме в последнее время все дни с утра
до́ ночи Дуня проводила с Марьей Ивановной, в Луповицах стала она неразлучна с Варенькой.
Сзади столовой, от конца
дома до другого, был коридор, а из него двери в темные кельи.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина
дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня
до поры
до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
Урожай плодов бывал в нем обильный, и каждый год горожане от первого
до последнего завидовали Степану Алексеичу Кислову, отставному почтмейстеру, хозяину того
дома, и обкрадывали его сад без всякого милосердия.
Прежде, когда Княж-Хабаровым монастырем правили люди из хороших родов, призревалось в нем
до сотни на войне раненных и увечных, была устроена обширная больница не только для монахов, но и для пришлых, а в станноприимном
доме по неделям получали приют и даровую пищу странники и богомольцы, было в монастыре и училище для поселянских детей.
— Да ведь ежели ваше высокопреподобие отпустите отца Софрония, так я
до самых Луповиц нигде не остановлюсь и назад так же повезу. А в Луповицах из барского
дома ходу ему нет, — сказал Пахом. — Явите милость, Марья Ивановна крепко-накрепко приказала просить вас.
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного дней прошло с той поры, как, угнетенная непосильной работой в
доме названого дяди, она с утра
до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
И дошло у нас
до бедноты,
до того дошло, сударыня, что в
доме теперь хоть шаром покати.
А в
доме и по хозяйству все врознь поехало. Правду говорят старые люди: «Хозяин лежит — весь
дом лежит, хозяин с постели — все на ногах». А тут приходится лежать хозяину
до той поры, как его в могилу уложат.
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном
до того
доме Марка Данилыча все само собой в порядок пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим делом, а дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
А с того края села
домов до сорока принадлежит ихней двоюродной сестре, девице Марье Ивановне Алымовой, дочери покойного генерала Алымова.
— Прощайте, матушка. Кланяйтесь отцу Прохору. Скажите ему, чтобы
до Ивана Богослова непременно приготовился к перестройке
дома, — говорил, уходя из поповского
дома, Андрей Александрыч.
— Я отвезу вас в губернию. Там будет безопасно — еретики там ничего не посмеют сделать. Привезу я вас в хороший купеческий
дом. Семейство Сивковых есть, люди благочестивые и сердобольные, с радостью приютят вас у себя. Только уж вы, пожалуйста, ни про наших господ, ни про Денисова, ни про их богохульную веру ничего им не рассказывайте. Ежели донесется об этом
до Луповиц, пострадать могу. Так уж вы, пожалуйста, Богом прошу вас, Авдотья Марковна.
— Нужно вам сказать — только
до времени об этом пока никому не говорите, — не в долгом, надо полагать, времени господам Луповицким будет разгром: наедет суд, обыски начнут у них в
доме делать, пойдет следствие.
Дуня уведомляла отца, что Марья Ивановна едва ли не
до зимы пробудет у своих родных и что знакомый ему Поликарп Андреич Сивков, войдя в ее положение, отправляет ее в родительский
дом с надежной женщиной, своей сродницей.
Выехавши из Луповиц и добравшись
до соседней деревни, Аграфена Петровна успокоилась, а
до того все погони из барского
дома боялась.
Поздно вечером Аграфена Петровна добралась
до «губернии». Сыскать
дом Сивкова было нетрудно, каждый его знал. Супротив того
дома был широкий одноэтажный деревянный постоялый двор; в нем на пути в Луповицы останавливалась на несколько часов вихоревская тысячница, не подозревая, что напротив постоялого двора была тогда Дуня.
— Понятно.
До кого ни доведись, — сказал городничий. — Ну, покамест
до свиданья, прощайте, — прибавил он и из
дома пошел со стряпчим.
— Я здесь по всем
домам заправляю столами по купечеству и у дворян, потому что сама из благородных и все порядки сызмальства
до тонкости знаю, — вкрадчиво говорила Ольга Панфиловна.
Однако в день похорон переломила себя, выстояла в
доме длинное погребение и потом версты две прошла пешком
до кладбища за гробом.
Выбравши все из сундука, Патап Максимыч стал считать, а Чубалов на счетах класть. В сериях, в наличных деньгах и векселях
до восьмисот тысяч рублей нашлось, да
домов, лесных дач, барж и промысловых заведений тысяч на четыреста выходило, так что всего за миллион перевалило.
Боюсь, не осталось ли у вас в их
доме каких-нибудь писем, касающихся
до богомерзких их деяний.
Охотников
до чужбинки в том городке, где жил покойный Марко Данилыч, было вдоволь, и потому Герасим Силыч по ночам в
доме на каждой лестнице клал спать по нескольку человек, чтоб опять ночным делом не забрался в покои какой-нибудь новый Корней Прожженный.
Одна Дарья Сергевна была недовольна решеньем переехать за Волгу: сильна в ней была привязанность к
дому, где она молодость скоротала и почти
до старости дожила.
Узнавши, что присутственные места в городке
до того обветшали, что заниматься в них стало невозможно, он вступил в переговоры с начальством, чтобы наняли смолокуровский
дом, ежели нет в казне денег на его покупку.
— Не ближе лета. Поглядим, что оренбургский татарин напишет, а ответа от него
до сих пор еще нет, — сказал Патап Максимыч. — Схожу-ка я теперь к городничему да потолкую с ним о найме
дома на год. Да вряд ли он согласится на такое короткое время — дело же ведь не его, а казенное.
— У Груни кладовая-то деревянная, в подклете по́д
домом, а строенье старое да тесное. Долго ль тут
до беды? Ну как, грехом, случится пожар? А у меня палатка каменная под сводами и строена на усаде вдалеке от жилого строенья. Не перевезти ли
до времени твои пожитки ко мне?.. Страху будет меньше. Как думаешь?
Года полтора перед тем был он славим по всему старообрядству как сведущий в уставах человек, был принимаем в самых богатых
домах «древлего благочестия», а теперь
до того дошел, что последний из тестевых батраков смеется над ним в глаза безбоязно и безнаказанно!
Доведет
до большого начальства, что в
дому у меня корчемство, тогда беда неминучая — в одной рубахе отпустят…
Веселая гульба чуть не
до света шла. Не раз порывался домой Василий Борисыч, но парни не пускали, обещаясь проводить
до́
дому и дорогой беречь от волков, а при этом просили поставить на стол кубышечку бальзамчику.
— Так ты вздумал и на стороне шашни заводить! — кричал разъяренный тестюшка. — На супрядки по чужим деревням к девкам ходить! Срамить честно́й мой
дом хочешь! Так помни, бабий угодник, что батраков у меня вволю, велю баню задать — так вспорют тебя, что вспомнишь сидорову козу.
До смерти не забудешь, перестанешь бегать от жены!.. Смей только еще раз уйти на посиделки!
Еще
до отъезда их Дуня сказала дяде, что дарит ему родительский
дом, кроме того, вручила ему крупную сумму денег, «на обзаведенье», как сказала она.
— Оно, конечно, времени прошло много. Отца родного позабудешь, не то что кого другого, — сказал Патап Максимыч. — Однако ж мне пора в красильнях моих побывать. Оставайтесь покамест одни, люди ведь знакомые. А ты, Дарья Сергевна, закусочку покамест поставь, да водочки, да винца, какое
дома случилось. А я сейчас и назад. И
до возврата моего закуски не убирай.