Неточные совпадения
В лесах за Волгой бедняков, какие живут на Горах, навряд найти, зато и заволжским тысячникам далеко до нагорных богачей. Только эти богачи
для бедного люда не в пример тяжелей,
чем заволжские тысячники. Лесной народ добродушней, проще, а нагорному пальца в рот не клади. Нагорный богач норовит из осмины четвертину вытянуть, из блохи голенище скроить.
Мрачен, грозен, властен стал с другими, скуп, суров, неподступен
для всех подначальных. С утра до ночи черною, хмарою тучей ходил, но как только взглянет на отца веселыми синенькими глазками Дуня — он тотчас просияет, и тут проси у него
что хочешь.
Только
что намекнула об этом она матери Макрине, та с обычной
для нее ловкостью на лад затеянное дело поставила.
— Разве вам не известно,
что живу я у вас не ради хозяйства, а
для Дунюшки?..
Одного только
для живущих девиц у нас не полагается — платьица бы немецким покроем не шили да головку бы завсегда покровенну имели, хоть бы маленьким платочком повязывались, потому
что так по Писанию.
Таково учительно говорит она с ними, Марко Данилыч,
что не токмá молодым девицам, и нам, старым инокиням, очень пользительно
для души послушать ее наставлений…
— Все это так… Однако ж
для меня все-таки рыбная часть не к руке, Марко Данилыч, — сказал Самоквасов. — Нет, как, Бог даст, отделюсь, так прежним торгом займусь. С
чего прадедушка зачинал, того и я придержусь — сальцом да кожицей промышлять стану.
А кто по местам пойдет,
для тех сию минуту за деньгами поеду — при мне нет, а
что есть у Василья Фадеева, того на всех не хватит.
Не очень бы, казалось, занятен был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого,
что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с
чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во весь стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной
для других мольбой посмотрела она на отца.
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в народ пускать,
для того
что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́ весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще,
чем в бане, угорит.
— Дурак!.. Не обозначились!.. Без тебя знают,
что не обозначились, — крикнул на него Марко Данилыч. —
Что на этот счет говорят по караванам? Вот про
что тебя, болвана, спрашивают… Слухи какие ходят
для эвтого предмету?.. На других-то есть караванах?
— Народец-от здесь продувной! — поднимаясь с места, сказал Веденеев. — Того и норовят, чтобы как-нибудь поднадуть кого… Не посмотреть за ними, такую тебе стерлядь сготовят,
что только выплюнуть… Схожу-ка я сам да выберу стерлядей и ножом их
для приметы пристукну. Дело-то будет вернее…
— Вы, Онисим Самойлыч, должно быть, так о себе представляете,
что почта из Питера только
для вас одних ходит, — лукаво прищурив глаза, с язвительной усмешкой сказал Веденеев.
Добр, незлопамятен русский человек;
для него
что прошло, то минуло,
что было, то былью поросло; дедовских грехов на внуках он не взыщет ни словом, ни делом.
Зиновий Алексеич рассуждал,
что растит дочерей не
для кельи и не ради манатьи́; и, к великому огорченью матушек, к немалому соблазну кумушек, нанял бедного старичка, отставного учителя, обучать Лизу с Наташей читать и писать по-граждански и разным наукам, какие были пригодны им.
Ото всех отшатнулась, на всех подула холодком и, ласкаясь к старому и полному немощей мужу, страстно его уверяла, всеми клятвами заклинаясь,
что, кроме его, нет у нее ничего заветного,
что даже отец с матерью стали остудой
для нее.
Перед отъездом на Низовье услыхал Никита Федорыч от знакомых ему краснорядцев,
что по зиме много тюленя
для фабрик потребуется.
— Не в том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала,
что этой беды им не избыть. И домá
для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее.
Середи косной, вплоть до самой кормы, стоит на железных прутьях парусный намет
для защиты от солнца, а днище лодки устлано взятыми напрокат у кавказского армянина персидскими коврами; на скáмьи,
что ставлены вдоль бортов, положены мягкие матрацы, крытые красным таганским сукном с золотым позументом.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно,
для того
что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то
что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если бы жил он по-хорошему-то, много бы лучше
для него было. Без людей и ему века не изжить, а
что толку, как люди тебе на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
Его все-таки не было видно. Думая,
что сошел он вниз за кипятком
для чая, Никита Федорыч стал у перегородки. Рядом стояло человек десять молодых парней, внимательно слушали он россказни пожилого бывалого человека. Одет он был в полушубок и рассказывал про волжские были и отжитые времена.
— Не в пример бы лучше теперь же здесь на досуге нам порешить это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного не подобает, а пожелаете,
что же делать? Можем
для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили — все бы как следует.
И
для того-де следует плоть свою ненавидеть, потому
что она — сам дьявол.
— Дела, матушка, дела подошли такие,
что никак было невозможно по скорости опять к вам приехать, — сказал Петр Степаныч. — Ездил в Москву, ездил в Питер, у Макарья без малого две недели жил… А не остановился я у вас
для того, чтобы на вас же лишней беды не накликать. Ну как наедет тот генерал из Питера да найдет меня у вас?.. Пойдут спросы да расспросы, кто, да откуда, да зачем в женской обители проживаешь… И вам бы из-за меня неприятность вышла… Потому и пристал в сиротском дому.
Теперь
для меня все одно,
что помер он…
—
Чего мне жалеть-то себя?.. — с каким-то злорадством, глазами сверкнув, вскликнула Фленушка. — Ради кого?.. Ни
для кого… И меня-то жалеть некому, опричь разве матушки… Кому я нужна?.. Ради кого мне беречь себя?.. Лишняя, ненужная на свет я уродилась!..
Что я,
что сорная трава в огороде — все едино!.. Полют ее, Петенька… Понимаешь ли? Полют… С корнем вон… Так и меня… Вот
что!.. Чуешь ли ты все это, милый мой?.. Понимаешь ли, какова участь моя горькая?.. Никому я не нужна, никому и не жаль меня…
— Пущу я вас на постоялый!.. — сказал Феклист Митрич. — Как бы не так. Те самые горницы,
что тогда занимали, готовы, сударь,
для вас… Пожалуйте… Просим покорно!
— Трудно это рассказать, невозможно почти, — молвила Марья Ивановна. — Одно только могу теперь сказать вам, милая,
что от этих книг будет вам большая польза. И не столько
для ума, сколько
для души…
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит… избы
для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть
чего недоглядел, мигом растащут.
— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова,
что надо умереть прежде смерти… А
для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу: не той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Тут весь мир собрался и решительно объявил,
что четвертухи оченно мало, надо целое ведро
для такой радости поставить, потому
что в пятнадцать лет Герасимовой отлучки ревизских душ у них в Сосновке много понабавилось.
— Как не поспеть зáсветло, — сказал Ермолаич. — Далеко ли тут?
Для братана,
что ли? — примолвил он, бегло взлянув на записку.
— Полно, родная, перестань убиваться, — любовно молвил он ей, положив руку на ее плечо. — Бог не без милости, не унывай, а на него уповай. Снова пошлет он тебе и хорошую жизнь и спокойную. Молись, невестушка, молись милосердному Господу — ведь мы к нему с земной печалью, а он, свет, к нам с небесной милостью.
Для того и не моги отчаиваться, не смей роптать. То знай,
что на каждого человека Бог по силе его крест налагает.
Горьким
для души, тяжелым
для совести опытом дошел он до убеждения,
что правой веры не осталось на земле,
что во всех толках, и в поповщине, и в беспоповщине, и в спасовщине, вера столько же пестра, как и Никонова.
От той избы занялась другая, третья, и к утру ото всех строений,
что ставлены были у Марка Данилыча
для рабочих, только угли да головешки остались.
С Петрова дня, воротясь из Саратова, Марко Данилыч принялся за стройку новых строений: одно ставил
для прядильщиков, другое
для дельщиков, третье
для лесопилов и плотников,
что по зимам рубили у него кусовые лодки, бударки и реюшки.
Набери ты мне полторы дюжины мученика Вонифатия,
для того
что избавляет он, батюшка, угодник святой, от винного запойства…
— Значит, бабы мужьями владают! — с удивленьем воскликнул плешивый. — Дело!.. Да
что ж мужья-то за дураки?
Для че бабье не приберут к рукам?
Что якимовским пустошам по закону надо к ним отойти, стало
для них делом видимым, ясным, как в синем небе солнышко красное.
— Эти книги нельзя читать как попало. Надо знать, какую после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе все в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую,
чего не понимаешь… Нарочно
для того подольше у вас погощу.
Сам Доронин тут ни при
чем,
для того
что сами вы, отец наш и благодетель, по своей прозорливости лучше меня, неразумного, знать изволите,
что рыбного дела он смыслом своим обнять не годится.
— Пускай ее не глядит, — перебила Марья Ивановна. — Как знает, пусть так и делает. Верьте, Марко Данилыч,
что Господь на все призирает, все к лучшему
для нас устрояет. Положитесь на него. Сами знаете,
что на каждую людскую глупость есть Божья премудрость. На нее и уповайте.
Прежний-то его хозяин
для того больше и мучил его,
что был в надежде хорошие деньги за него взять.
И то говорила Марья Ивановна,
что в церковных обрядах ничего худого нет,
что они даже спасительны
для тех, кто не может постигнуть «сокровенной тайны», открытой только невеликому числу избранных.
И сыновья и племянница хоть и проводили все почти время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно
для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи,
что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
В совете Луповицких Дуня отдана была
для вразумлений Вареньке, потому
что эта ближе подходила к ней возрастом и потому могла иметь больше на нее влияния.
Такие люди, соединенные с духом Божиим, делаются подобными самому Христу, сохраняя в себе постоянно силы духа и являя
для всех духовные плоды, потому
что когда они духом соделаны чистыми и непорочными — то невозможно, чтобы вне себя приносили они плоды злые.
— Хорошенько надо смотреть за ним, с глаз не спускать, — молвил на то Николай Александрыч. — А без Софронушки нельзя обойтись, велика в нем благодать — на соборах ради его на корабль дух свят скоро нисходит. Не
для словес на святой круг принимаем его, а того ради,
что при нем благодать скорее с неба сходит.
Будет он на воздух глаголющ…» А ежели я, или ты, или другой кто не понимаем странного языка, то глаголющий
для нас все одно
что иноязычный чужестранец.