Неточные совпадения
И когда
пришел в себя Марко Данилыч, ему вспомнилось участье отца его в кровавых
делах Поташова. И так говорил он...
Когда рыбный караван
приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому
дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Хвоста судачьего не продавывал, — с досадой ответил Марко Данилыч. — Всего пятый
день караван на место поставили. Какой тут торг?.. Запоздал — поздно
пришел, на самом стрежне вон меня поставили.
— Знакомый вам человек, — ответил Самоквасов. — Помните, тогда у матушки Манефы начетчик был из Москвы, с Рогожского на Керженец
присылали его по какому-то архиерейскому
делу.
— Ладно,
приду, — так же тихо ответил Доронин. — А сегодня я с нарочным письмо послал к Меркулову, обо всем ему подробно отписал. На пароход посадил с тем письмом молодца. В две недели обернется. Завтра потолкуем, а
делу конец, когда ответ получу. Лучше как хозяйско согласье в руках — спокойнее…
Доронин был встревожен неуместными приставаньями Марка Данилыча. «Что это ему на разум
пришло? И для чего он так громко заговорил про это родство, а про
дело вел речь шепотком? Не такой он человек, чтобы зря что-нибудь сделать, попусту слова он не вымолвит. Значит, к чему-нибудь да повел же он такие речи».
Написал, запечатал, чтобы завтра поутру послать с письмом нарочного в Царицын.
Придет сутками позже доронинского письма. Авось
дело обладится.
Вели́ка пречиста
пришла,
день госпожин.
Пришли старицы к щедрому благодетелю с великим горем своим: со́
дня на
день ожидают они за Волгу петербургского генерала; значит, скоро будет скитам конец положен, скоро настанет падение славного Керженца, скоро настанет мерзость запустения на месте святе.
— Рано поу́тру сегодня мать Таифа ко мне
приходила и сказывала, что вчера целый
день у вас прогостила. Я, как узнала, тотчас и к вам.
В Успеньев
день, поутру, Дмитрий Петрович
пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
Живучи в Москве и бывая каждый
день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не
пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него цены узнать.
Та ее догадка, что
пришла на ум после Наташиной выходки против Смолокурова, с каждым
днем казалась сбыточнее.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется,
приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело, сам посуди…
Пришел на зов коридорный и разъяснил все
дело. Вчерашний дежурный, получив от Меркулова рублевку,
делом не волоча, тотчас же выпил за его здоровье. А во хмелю бывал он нехорош, накричал, набуянил, из постояльцев кого-то обругал, хозяина заушил и с меркуловской запиской в части ночевал.
— Экой провор! — ласково ударив по плечу нареченного зятя, молвил Зиновий Алексеич. — Молодцом, Никитушка! Не успел приехать, и товар к нему еще не
пришел, а он уж и сбыл его…
Дело! Да что ж мы стоим да пустые лясы-балясы ведем? — вдруг спохватился Доронин. — Лизавета Зиновьевна, твое, сударыня,
дело!.. Что не потчуешь жениха?.. Прикажь самоварчик собрать да насчет закусочки похлопочи…
— Видно, где
день, где ночь, куда
пришел, тотчас и прочь…
Дело! — насмешливо молвила Арина Исаишна.
— Ну ладно, ладно… За деньгами не постою, ежель полюбятся, — самодовольно улыбаясь, молвил Марко Данилыч. — Так ты уж кстати и «минею»-то мне подбери. Как ворочусь домой, в тот же
день записочку
пришлю тебе, каких месяцо́в у меня не хватает.
— И распрекрасное
дело, — молвил Марко Данилыч. — И у меня послезавтра кончится погрузка. Вот и поедем вместе на моей барже. И товар-от твой по воде будет везти гораздо способнее. Книги не перетрутся. А мы бы дорогой-то кое-что из них и переглядели.
Приходи же завтра непременно этак в ранни обедни. Беспременно зайди. Слышишь?
Придет двадцать пятое августа, отпоют у флагов молебен, спустят их в знак окончания вольного торга и с той минуты уплат начнут требовать, а до тех пор никто не смей долга спрашивать, ежели на векселе глухо написано: «Быть платежу у Макарья…» С того
дня по всей ярманке беготня и суетня начинаются.
Года два прошло после этого, наследников нет как нет,
пришла наконец бумага
делить якимовскую вотчину на пятнадцать долей.
Не желая пребывать на многолюдстве, скрылся преподобный неизвестно куда, но сряду пятнадцать годов
приходил к ученикам своим на Пасху и
дни живота скончал между ними в светозарную ночь Воскресения.
Пришел Троицын
день, работные избы и деловые дворы у Марка Данилыча опустели.
— Да, должно быть, ей скучно, бедненькой, — заметила Марья Ивановна. — А знаете ли, что мне
пришло в голову, — прибавила она, немножко повременя. — Как-то вы мне говорили, что вам куда-то по
делам нужно ехать. На месяц, помнится?
—
Приду, — ответил дьякон, — чаю давно не пивал. Скажи там: целый бы самовар на мою долю сготовили. Новую песню за то вам спою. Третий
день на уме копошится, только надо завершить.
День ото
дня больше и больше
приходил двадцатилетний юноша в умиление, плакал горькими слезами, часто исповедовался, приобщался и, по наставлению духовника, решился совершенно изменить образ своей жизни.
Раз
приходит к нему с приказом по полку известный набожностью вестовой. Разговорился с ним Дмитрий Осипыч, и вестовой, похваляя его пост, молитву и смирение, сказал, однако, что, по евангельскому слову, явно молиться не следует, а должно совершать Божие
дело втайне, затворив двери своей клети, чтобы люди не знали и не ведали про молитву. Призадумался Строинский, сказал вестовому...
Воротился казначей с Софронием. Блаженный
пришел босиком, в грязной старенькой свитке, подпоясан бечевкой, на шее коротенькая манатейка, на голове порыжевшая камилавочка. Был он сед как лунь, худое, бледное, сморщенное лицо то и
дело подергивало у него судорогой, тусклые глаза глядели тупо и бессмысленно.
Катеньку поместили в комнате возле Вареньки и Дуни. Все вечера девушки втроем проводили в беседах, иной раз зайдет, бывало, к ним и Марья Ивановна либо Варвара Петровна. А
день весь почти девушки гуляли по́ саду либо просиживали в теплице; тогда из богадельни
приходили к ним Василиса с Лукерьюшкой. Эти беседы совсем почти утвердили колебавшуюся Дуню в вере людей Божиих, и снова стала она с нетерпеньем ждать той ночи, когда примут ее во «святый блаженный круг верных праведных». Тоска, однако, ее не покидала.
Пришла надобность ему быть в Петербурге, поехал ненадолго, и уговорились мы на другой же
день после его возврата венчаться…
Ровно через неделю после собора Божьих людей, также в субботу, под вечер, приехали в Луповицы Кислов и Строинский,
пришли матрос Фуркасов и дьякон Мемнон. Был на тот
день назначен «привод» Дуни и Василисушки.
Первый Спас на дворе — к Макарью пора. Собрался Марко Данилыч без дочери и поселился на Гребновской пристани в своем караване. Нехорошо попахивало, да Марку Данилычу это нипочем — с малых лет привык с рыбой возиться.
Дня через два либо через три после его приезда
пришел на Гребновскую огромный рыбный караван. Был он «Зиновья Доронина с зятьями».
— Так вот что: парень ты речистый, разговоры водить мастер. Такого мне теперь и надо, — сказал Марко Данилыч. — Сегодня вечером
приходи в Рыбный трактир, там будут все наши. А
дело будет тебе вот какое…
— Ни-ни! — ответил Патап Максимыч. — Подъезжали было, первая сестрица моя любезная, да он такого им пару задал, что у них чуть не отнялись языки. Нет,
пришло, видно, время, что скитам больше не откупаться. Это ведь не исправник, не правитель губернаторской канцелярии.
Дело шло начистоту.
— Из-за того, что он беспомощен! По-человеческому, Михайло Васильич, надо так, — подняв голову и выпрямясь всем станом, сказал Патап Максимыч. — А ежели мне Господь такую же участь сготовил? Горько ведь будет, когда обросят меня и никто не
придет ни с добрым словом, ни с добрым
делом!..
С того часу как приехал Чапурин, в безначальном до того доме Марка Данилыча все само собой в порядок
пришло. По прядильням и на пристани пошел слух, что заправлять
делами приехал не то сродник, не то приятель хозяина, что денег у него куры не клюют, а своевольничать не даст никому и подумать. И все присмирело, каждый за своим
делом, а
дело в руках так и горит. Еще никто в глаза не видал Патапа Максимыча, а властная его рука уже чуялась.
— Нет, кажется, не к отцу она поехала… А впрочем, Бог ее знает, может быть, и к отцу, — медленно проговорил отец Прохор. — Эстафета точно
приходила, только это было уж
дня через четыре после того, как оная девица оставила Луповицы.
Иные люди разного званья, кто пешком, кто на подводе, добрались до Луповиц к назначенному
дню. Были тут и крестьяне, и крестьянки, больше все вдовы да перезрелые девки. Софронушки не было; игумен Израиль на Луповицких прогневался, дынь мало ему
прислали, к тому же отец игумен на ту пору закурил через меру. Сколько ни упрашивали его, уперся на своем, не пустил юрода из-за древних стен Княж-Хабаровой обители.
«У Макарья теперь тятенька, — одна за другой
приходят мысли к ней. — В хлопотáх да в заботах сидит в мурье каравана. Не так жил летошний год со мной… Кто его теперь порадует, кто утешит, кто успокоит?.. Когда-то увижусь с ним?.. Когда-то по-прежнему стану коротать с ним время, да еще с сердечной Дарьей Сергевной?.. Что я за агница обетованная? Кому я обетованная?.. Бежать, бежать!.. Или в самом
деле нет отсюда возврата?»
Всю ночь и долгое время на другой
день не могла
прийти в себя Дуня.
Пришел Успеньев
день — в Луповицах храмовой праздник. Во время поста и Луповицкие и все жившие у них Божьи люди, кроме Дуни, говели и накануне праздника приобщились у отца Прохора. И во
дни говенья, и на самый праздник ничего не было противного церковности, все прошло спокойно и прилично.
И тот был в стране обетованной и, возвратясь, говорил ученикам: «С востока
приходили волхвы поклониться Христу в
день рождества его, на востоке же и та земля, что Господом обещана праведным последних
дней.
И снова на
день Пасхи
пришли они с севера к подножью горы Араратской, но и тогда не было ничего особенного.
— Экая досада! — вскричал Андрей Александрыч, садясь на диван в передней горнице. — А я было к нему за
делом. Как-то раз батюшка говорил мне, что у вас и домик и надворные службы обветшали, и я обещал ему сделать поправки. А теперь хочу нанимать плотников, теплицы поправить надо, застольную, а скотный двор заново поставить. Так я было и
пришел с конторщиком осмотреть, какие поправки нужно сделать у вас, чтоб заодно плотников-то рядить.
На другой
день, после того как отец Прохор воротился домой, Аграфена Петровна к нему приехала. Сказанные им слова, что Дуня «пропала без вести», до того поразили вихоревскую тысячницу, что вся она помертвела и долгое время в себя не могла
прийти. Отец Прохор догадался, что она не просто знакомая Смолокуровым, а что-нибудь поближе. Когда
пришла в себя Аграфена Петровна и немного поуспокоилась, сказал он...
На другой
день похорон немножко она оправилась, даже поговорила с Аграфеной Петровной о том, что надо ей делать теперь. Дарья Сергевна
пришла, и с ней пошли такие же разговоры. С общего согласья стали на том, чтобы все
дела предоставить Патапу Максимычу и из его воли не выступать — что ни скажет, исполнять беспрекословно.
Пришел Покров девкам головы крыть — наступило первое зазимье, конец хороводам, почин вечерним посиделкам. Патап Максимыч уладил все
дела — караульщики были наняты, а Герасим Силыч согласился домовничать. Через недолгое время после Покрова пришлись сорочины. Справивши их, Патап Максимыч с Аграфеной Петровной, с Дуней и Дарьей Сергевной поехали за Волгу. На перепутье остановились у Колышкиных.
— Справедливо. Дай Бог совет да любовь, а при них и счастье
придет, — молвил Патап Максимыч. — Как насчет свадьбы располагаешь? Когда думаете делом-то совсем покончить?
— Какие тут благодарности?.. Что между нами за счеты? — вскликнул Патап Максимыч. — Доброй волей, без твоей просьбы привелось мне взять попеченье о тебе и
делах твоих… На то была воля Божья. Так я рассуждаю. Какие ж тут благодарности? А, кстати, оренбургский татарин письмо
прислал.
— А ты, дура, молчи, поколева цела! — крикнула на нее тетка Акулина. — В голове пустехонько, а тоже в разговоры лезет. Не твоего ума
дело.
Придет Алешка, принесет гармонику, ну и валандайся с ним, а в
дела, что выше твоего разума, не суйся.