Неточные совпадения
— Ну вот
этого я уж и не знаю, как
сделать… И придумать не могу, кого отпустить с ней. Черных работниц хоть две, хоть три предоставлю, а чтоб в горницах при Дунюшке жить — нет у меня таковой на примете.
Говорено
это было Великим постом, и после того Смолокуров ни разу вида не подавал, намеку никакого не
сделал насчет
этого, сам же с собой таку думу раздумывал: «Где ж в нашем городе Дуне судьбу найти?..
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а деньги тоже водятся.
Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было
сделали да на складочны деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
— Знать-то знает… как не знать… Только, право, не придумаю, как бы
это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Нет, уж ты
сделай такую милость, возьми три четвертухи, пожалей нас, родимый, ведь кровь свою отдаем — ты
это подумай, — умолял дядя Архип.
— Да, оно так-то так, что про
это говорить. Вестимо, больше потерпишь, да уж ты помилосердуй, заставь за себя Бога молить… Ведь ты наша заступа, на тебя наша надежа — как Бог, так и ты.
Сделай милость, пожалей нас, Василий Фадеич, — слезно умолял дядя Архип приказчика.
— Что
этого гаду развелось ноне на ярманке! — заворчал Орошин. — Бренчат, еретицы, воют себе по-собачьему — дела только
делать мешают. В какой трактир ни зайди, ни в едином от
этих шутовок спокою нет.
— Постой, погоди! — спешно перебил Смолокуров. — Денек-другой подожди, не езди к Орошину… Может, я сам тебе
это дельце облажу… Дай только сроку… Только уж наперед тебе говорю — что тут ни
делай, каких штук ни выкидывай — а без убытков не обойтись. По рублю по двадцати копеек и думать нечего взять.
На глазах родителей девочки
делали что хотели — и хорошее и дурное, за хорошее их не хвалили, за дурное не бранили и ничем не грозили, а кротко объясняли, почему
это дурно и почему того
делать не след.
— Ха-ха-ха-ха! — на всю квартиру расхохотался Смолокуров. — Да что ж
это вы с нами
делаете, Петр Степаныч? Обещали смех рассказать да с полчаса мучили, пока не сказали… Нарочно, что ли, на кончик его сберегли! А нечего сказать, утешили!.. Как же теперь «Искушение»-то? Как он к своему архиерею с молодой-то женой глаза покажет… В диакониссы, что ли, ее?.. Ах он, шут полосатый!.. Штуку-то какую выкинул!.. Дарья Сергевна! Дунюшка! Подьте-ка сюда — одолжу! Угораздило же его!.. Ха-ха-ха!..
— Принимаем-с, — с веселой усмешкой ответил Петр Степаныч. — Значит, из моей воли никто не смей выходить.
Это оченно прекрасно!.. Что кому велю, тот, значит, то и
делай.
— Что ж ты, Дунюшка, не берешь? — весело молвил ей Марко Данилыч. — Возьми, голубка, не чинись, с
этого питья не охмелеешь. Возьми стаканчик, не задерживай капитана. Он ведь теперь над нами человек властный. Что прикажет, то и
делай — на то он и капитан.
Только уж,
сделай милость, ни с кем про
это дело и языка не распускай.
Доронин был встревожен неуместными приставаньями Марка Данилыча. «Что
это ему на разум пришло? И для чего он так громко заговорил про
это родство, а про дело вел речь шепотком? Не такой он человек, чтобы зря что-нибудь
сделать, попусту слова он не вымолвит. Значит, к чему-нибудь да повел же он такие речи».
— Для чего ж
это он так
делает? Какой ради корысти? — спросила Татьяна Андревна.
— Нас
этим не напугаешь, не больно боимся. И никто с нами ничего не может
сделать, потому что мы артель, мир то есть означаем. Ты понимай, что такое мир означает! — изо всей мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
— Что ж
это ты? Побывай у них… Девицы хорошие, любят тебя, — молвил Марко Данилыч, по-прежнему глядя на улицу. — А то с одной Аграфеной Петровной хороводишься… Только у тебя и света в окошке… Так, ласточка ты моя,
делать не годится.
— Не в пример бы лучше теперь же здесь на досуге нам порешить
это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного не подобает, а пожелаете, что же
делать? Можем для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили — все бы как следует.
—
Это уж будет маленько обидно… Вы уж
сделайте такую милость, из двух рублей из сорока копеек расчетец со мной учините.
К Манефиной келье идут. «Что ж
это такое? Что они
делают?» — в недоуменье рассуждает Петр Степаныч и с напряженным вниманием ловит каждое слово, каждый звук долетающего пения… Все прошли, все до одной скрылись в Манефиной келье.
— Раздел поминал!.. Так
это он у вас на раздел займовал! — злобно захохотав, вскрикнул Самоквасов. — Охота была вам ссужать такого бездельника, шалыгана непутного. Плакали, сударь, ваши денежки, плакали!..
Это ведь он со мной тягается — выдели его из капитала, порушь отцами, дедами заведенное дело… Шиш возьмет!.. Вот что!.. Совсем надо взбеситься, чтобы
сделать по его… Подлец он, мерзкий распутник!..
— Что же надо
делать, чтоб узнать
эту тайну? — с живостью спросила Дуня.
Слыхал, что по иным местам денежные мужики от торговли бычками хорошую пользу получают, расспросил кой-кого, как они
это делают, раскинул умом, раскумекал разумом.
Когда же отец грозно потребовал, чтобы он не портил больше Герасима, не давал бы ему книг, а каждый раз, как к нему забежит, палкой бы гнал от себя, Нефедыч ответил: «Нет,
этого я
сделать не могу».
—
Сделай же все по
этой записке. Только
сделай милость, управляйся скорее, засветло бы тебе назад поспеть. Успеешь, думаю, тут всего четыре версты, да и тех, пожалуй, не будет, — молвил Чубалов.
Марко Данилыч решил, что на ярманке
это сделать удобнее, и к тому и дешевле.
И вот, подумаешь, судьба-то что
делает: не прошло двух годов, как
этот самый Зерьян сряду дня по три в ногах у меня валялся, чтобы похлопотал за него у хана.
— Вот что, — надумавшись, сказал он Хлябину. — По билету вижу, что ты в самом деле вышел из полону. Хоша и много ты насказал несодеянного, а все-таки насчет брата я постараюсь узнать повернее, а потом что надо, то и
сделаю.
Этот оренбургский татарин к Макарью на ярманку ездит?
— Нет,
это бывает со мной, — молвила Марья Ивановна, взявшись руками за голову. — Здоровьем-то ведь я не богата. Пойду лучше прилягу. Умеешь
делать горчичники, Дунюшка?
— Как же
это сделать? — в раздумье сказала Марья Ивановна. — Разве вот что… Отпустит ли тебя Марко Данилыч погостить ко мне ну хоть на месяц, хоть на три недели?.. Я бы тебе показала.
Никто понять не мог, что
этот сброд грубых невежд и шатунов-дармоедов
делает у таких просвещенных, светских и знатных людей, как Луповицкие.
—
Этого мне никак
сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так
сделаю, что будешь жить своим домком…
Путного мужа по твоему сиротству и по бедноте тебе не найти, попадется какой-нибудь озорник, век будет над тобой потешаться, станет пить да тебя же бить, ломаться над тобой: «То
сделай да
это подай,
это не ладно, да и то не по-моему!» А все из озорства, чтобы только над тобой надругаться…
— Будет она, Варварушка, на корабле, безотменно будет. Об
этом, голубушка, не беспокойся. Скоро уготоваем девицу к Божьему делу… — сказала Матренушка. — Когда собранье-то думаете
сделать? — спросила она. — Надо бы поскорее. Oх как бы надо-то — давненько уж я не радела.
Досадно ему стало, нахмурился. «Кому
это нужно мешать мне?» — подумал он, но, завидев Пахома, тотчас повеселел и радостно засмеялся, как смеется ребенок, когда после отчаянного, по-видимому, ничем неутешного плача вдруг
сделают ему что-нибудь приятное.
— Видишь ли, — обратился игумен к Пахому. — Нет, друг, поклонись ты от меня благотворительнице нашей, Марье Ивановне, но скажи ей, что желания ее исполнить не могу. Очень, мол, скорбит отец игумен, что не может в сем случае
сделать ей угождения… Ох, беда, беда с
этими господами!.. — прибавил он, обращаясь к казначею. — Откажи — милостей не жди,
сделаю по-ихнему, от владыки немилости дожидайся… Да… Нет, нет, Пахом Петрович, — не могу.
— Нет, друг, нет… Уж извини…
Этого я
сделать никак не могу. Хоть монастырь наш и убогий, а без хлеба без соли из него не уходят. Обедня на исходе, отпоют, и тотчас за трапезу. Утешай гостя, отец Анатолий, угости хорошенько его, потчуй скудным нашим брашном. Да мне ж надо к господам письмецо написать… Да вели, отец Анатолий, Софрония-то одеть: свитку бы дали ему чистую, подрясник, рясу, чоботы какие-нибудь. Не годится в господском доме в таком развращении быть.
Не к тому говорю, чтобы в самом деле такое доверие вы мне
сделали, — человек я махонький, и мне
этого ни в каком разе нельзя ожидать.
— Что ж нам
делать теперь, Дарья Сергевна? — отчаянным голосом спросил Василий Фадеев. — Гроза!.. Не ночевать же под дождем… Пожалуй, волки еще набегут… По здешним местам
этого ворога много.
— Не умничай,
делай, что начальство приказывает! В аптеку поспеешь, аптекарь за куликами охотится. Сию минуту распорядись — без соломы нельзя,
это для порядка требуется!
И засверкали слезы на ресницах Аграфены Петровны.
Эти слезы и простой, бесхитростный рассказ про «доброго человека» растрогали Марфу Михайловну. Не знала еще она, что
сделал Патап Максимыч для богоданной дочки своей. «Хорошо на твоем свете, Господи, — подумала Марфа Михайловна, — ежели есть еще такие люди на нем».
Только от него не то чтоб сойти, не доделавши, аль
сделать что супротивное, либо наперекор ему сказать, нет,
этого никогда не бывает…
Конечно, мог бы я на вас пожаловаться и начальство вас по головке не погладило бы, только
этого делать не хочу; по-мо́ему, не в пример лучше покончить дело добрым порядком.
— Что
это? Что с тобой? — с ужасом промолвила Марья Ивановна. — Образумься, пойми, что
делаешь, ведь ты уж приведена.
— Я отвезу вас в губернию. Там будет безопасно — еретики там ничего не посмеют
сделать. Привезу я вас в хороший купеческий дом. Семейство Сивковых есть, люди благочестивые и сердобольные, с радостью приютят вас у себя. Только уж вы, пожалуйста, ни про наших господ, ни про Денисова, ни про их богохульную веру ничего им не рассказывайте. Ежели донесется об
этом до Луповиц, пострадать могу. Так уж вы, пожалуйста, Богом прошу вас, Авдотья Марковна.
— Нужно вам сказать — только до времени об
этом пока никому не говорите, — не в долгом, надо полагать, времени господам Луповицким будет разгром: наедет суд, обыски начнут у них в доме
делать, пойдет следствие.
— Полноте, полноте, вы опять за слезы! — вскликнул Сивков. — По-моему, вам бы теперь отдохнуть, успокоиться. Семеновна, — прибавил он, обращаясь к жене, — и вы, сношеньки, подите-ка, мои матушки, успокойте Авдотью Марковну. А завтра поезжайте с ней за покупками. А ежели у вас, Авдотья Марковна, в деньгах может быть недостача, так вы об
этом не извольте беспокоиться — чем могу служить, все для вас и для Марка Данилыча
сделаю.
А
сделавши все
это, жить на капитал, положивши его в ломбард, не то держать в сериях.
— Хорошо-с. Постараемся услужить, — молвил Патап Максимыч. — Теперь люди нужнее всего: Корнея да Василья Фадеева я рассчитал: минуты невозможно было терпеть — отъявленные мошенники! Понять не могу, как столько времени терпел их Марко Данилыч! Одного человека я нашел, сегодня ж к нему напишу, и ден этак через пяток либо через неделю он будет здесь. А другого надо приискивать, а
этого скоро не
сделаешь. Я, Груня, полагаю Никифора сюда прислать.
— Да не могу же я, Патап Максимыч, никаким способом не могу по-вашему
сделать, — сказал Герасим Силыч. — Посоветоваться — отчего ж не посоветоваться иной раз. От
этого я не прочь, а чтобы долго здесь заживаться, на
это не могу согласиться. У меня ведь тоже свои делишки бывают, частые разъезды,
этим ведь мы только и кормимся.