Неточные совпадения
А до
тех пор вздумалось ему свозить Дуню на Ветлугу,
в село Воскресенское, к сроднику ее Лещову.
Года полтора от свах отбоя не было, до
тех самых
пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму
в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять
в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить
в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
Поездки
в гости,
в театр, на вечера отуманили Лизу с Наташей; ничего подобного до
тех пор они не видали, было им боязно и тягостно среди нового общества.
Бо́йки и резвы
в своем Вольске они выросли, а теперь сидят себе да помалкивают, боясь слово сказать, сохрани Бог не осмеяли бы, а у самих сердце так и щемит, так и ноет — расплакаться, так
в ту же
пору…
Изнывала Дуня
в одиночестве, с
тех пор как проснулось ее сердце и неясной, еще не вполне сознаваемой любовью впервые встрепенулось.
А крещеное имя было ему Корней Евстигнеев. Был он
тот самый человек, что когда-то
в молодых еще годах из Астрахани пешком пришел, принес Марку Данилычу известие о погибели его брата на льдинах Каспийского моря. С
той поры и стал он
в приближенье у хозяина.
А было
то в ночь на светлое Христово воскресенье, когда, под конец заутрени, Звезда Хорасана, потаенная христианка, первая с иереем христосовалась. Дворец сожгли, останки его истребили, деревья
в садах порубили. Запустело место. А речку, что возле дворца протекала, с
тех пор прозвали речкою Царицей. И до сих
пор она так зовется. На Волге с одной стороны устья Царицы город Царицын стоит, с другой — Казачья слободка, а за ней необъятные степи, и на них кочевые кибитки калмыков.
— Так бы и говорили, — ворчал извозчик. — А
то: «туда». Ночь, ярманка — известно, куда
в этакую
пору ездят купцы.
— Побыть бы тебе
в моей шкуре, так не стал бы подшучивать, — сказал на
то Меркулов. — Пишут: нет никаких цен, весь товар хоть
в воду кидай… Посоветоваться не с кем… Тут не
то что гривну, полтину с рубля спустишь, только хоть бы малость какую выручить… Однако ж мне
пора… Где сегодня свидимся?
До
тех пор злоба еще никогда не мутила души ее, никогда еще не бывало
в ней
того внутреннего разлада, что теперь так мучил ее.
До
тех пор еще не подумал он, у кого бы ему пристать
в Комарове…
А мне всего только семнадцатый годок
в ту́
пору пошел.
— Гости на
ту пору у него случились, — отвечал Петр Степаныч. — Съезд большой был: министры, сенаторы, генералы.
В карты с ними играл, невозможно ему было со мной говорить.
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья
в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о
ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Так веселятся
в городке, окруженном скитами.
Тот же дух
в нем царит, что и
в обителях,
те же нравы,
те же преданья,
те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству с
тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней
порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как
в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что
в скитах, многое втайне творится…
Жарко, душно. Воздух сперся, а освежить его невозможно. Перед
тем как приехать Петру Степанычу, завернули было дожди с холодами, и домовитый Феклист закупорил окна по-зимнему… Невыносимо стало Самоквасову — дела нет, сон нейдет… Пуще прежнего и грусть, и тоска… Хоть плакать, так
в ту же
пору…
Кончили матери «службу об усопшей». А Петр Степаныч все на
том же месте
в раздумье стоит… «Сон и сень!.. Сон и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это за Филагрия?..» Никакой Филагрии до
той поры он не знал. Даже имени такого не слышал, а теперь с ума оно не сходит. Черные думы вконец обуяли его…
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую
пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не
в убыток, что ни с
того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
Взглянув на полунагих и, видимо, голодных детей, Герасим Силыч ощутил
в себе новое, до
тех пор незнакомое еще ему чувство.
— Как же это так, сударь мой? — молвила тетка Арина, ближе и ближе к нему подступая. — Да вы вглядитесь-ка
в меня хорошенько… Как бы, кажись, меня не узнать, хоть и много с
тех пор воды утекло, как вы нашу деревню покинули? Неужто не узнали?
Сдали его, и году не прошло с
той поры, как новобранцев
в полки угнали, пали вести
в Сосновку, что помер рядовой Иван Чубалов
в какой-то больнице.
А у него на
ту пору и двухсот
в наличности не было, а
в Муром надо ехать, к Макарью сряжаться.
Придет двадцать пятое августа, отпоют у флагов молебен, спустят их
в знак окончания вольного торга и с
той минуты уплат начнут требовать, а до
тех пор никто не смей долга спрашивать, ежели на векселе глухо написано: «Быть платежу у Макарья…» С
того дня по всей ярманке беготня и суетня начинаются.
И с
тех пор и дни и ночи стала Дуня просиживать над мистическими книгами. По совету Марьи Ивановны, она читала их по нескольку раз и вдумывалась
в каждое слово… Показалось ей наконец, будто она понимает любезные книги, и тогда совсем погрузилась
в них. Мало кто от нее с
тех пор и речей слыхал. Марко Данилыч, глядя на Дуню, стал крепко задумываться.
Монастырские власти о селах и угодьях радели больше, чем о Фотиновой пустыни, и с
той поры, как
в Миршени завелись Васианы, Варлаамы да Нифонты, от обители преподобного только и остались ветхая часовенка с гробницей да чан с цельбоносной водой.
— Нет, не все, — немножко смутясь, ответила Дуня. — По вашим словам, я каждую книгу по многу раз перечитывала и до
тех пор читала одну и
ту же, пока не казалось мне, что я немножко начинаю понимать. А все-таки не знаю, правильно ли понимаю. Опять же
в иных книжках есть иностранные слова, а я ведь неученая, не знаю, что они значат.
Господина Меркулова до сей
поры я нигде не видал, да ежели и довелось бы столкнуться с ним, так полагаю, что он зло на меня мыслит большое за
то, что
в прошедшем году
в Царицыне по вашему приказанию намеревался его обделать.
А когда какой-то купец осетра
в Хиву привез и поклонился им хану, так Матрена Васильевна такую кулебяку состряпала, что хан трое суток, сказывали, пальцы у себя лизал, и с
той поры повариха
в самой великой власти стала при нем находиться.
Обстановка дома Луповицких поразила Дуню, до
тех пор сидевшую
в четырех стенах отцовского дома и не видавшую ничего подобного.
Погода на
ту пору стояла тихая, теплая, и обе девушки и́з саду почти не выходили, они бывали
в доме только за обедом и за чаем.
—
Пора бы, давно бы
пора Николаюшке парусами корабль снарядить, оснастить его да
в Сионское море пустить, — радостно сказал он Пахому. — Вот уж больше шести недель не томил я грешной плоти святым раденьем, не святил души на Божьем кругу… Буду, Пахомушка, беспременно буду к вам
в Луповицы… Апостольски радуюсь, архангельски восхищаюсь столь радостной вести. Поклон до земли духовному братцу Николаюшке. Молви ему: доброе, мол, дело затеял ты, старик Семенушка очень, дескать,
тому радуется…
— Мáлится Божие стадо, мáлится, — грустно покачав головой, промолвил Фуркасов. — Много больше бывало
в прежние годы. С
той поры как услали родимого нашего Александрушку, зáчал наш кораблик умаляться. При Александрушке-то, помнишь, иной раз святых праведных по пятидесяти и больше вкупе собиралось…
В двух горницах зараз радели —
в одной мужеск пол,
в другой — женский. А подула-повеяла погодушка холодная, признобила-поморозила зéлен Божий сад.
Мемнон был скор на язык, молвил владыке нечто неугодное, и с
той поры черная полоса началась
в его жизни.
Набеги разбойников и нередко бунтовавших инородцев, нескончаемые поземельные тяжбы, а больше всего непорядки, возникшие с
тех пор, как люди из хороших родов перестали сидеть
в настоятелях обители Всемилостивого Спаса, а
в монахи начали поступать лишь поповичи да отчасти крестьяне, отъем населенных не одною тысячью крестьян имений — довели строенье князя Хабарова до оскуденья; затем
в продолжение многих десятков лет следовал длинный ряд игумнов из поповичей, как всегда и повсюду, мало радевших о монастырских пользах и много о собственной мамоне и кармане.
И стали ее ублажать. Варвара Петровна первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного дней прошло с
той поры, как, угнетенная непосильной работой
в доме названого дяди, она с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
— А про
то говорила, что
в эти минуты люди все забывают, землю покидают,
в небесах пребывают? — еще с большей горячностью
в страстном
порыве вскликнула Варенька.
— А
в условии-то, Марко Данилыч, что написано? — хладнокровно отвечал Веденеев раскипятившемуся Смолокурову. — Извольте-ка читать: «По уплате же всей суммы сполна, согласно сему условию, я, Смолокуров, вступаю во владение товаром». Значит, как отдадите вторые сто тысяч сполна, тогда и будете хозяином купленного вами товара, а до
тех пор хозяева мы.
Дарья Сергевна разговорами своими возбудила
в нем незнаемое до
тех пор чувство.
— И
тех фармазонов по времени начальство изловило, — продолжала Дарья Сергевна. — И разослали их кого
в Сибирь, кого
в монастырь,
в заточенье. Без малого теперь сто годов
тому делу, и с
той поры не слышно было
в Миршéни про фармазонов, а теперь опять объявились — а вывезла
тех фармазонов из Симбирской губернии Марья Ивановна и поселила на
том самом месте, где
в старину бывали тайные фармазонские сборища…
А
в доме и по хозяйству все врознь поехало. Правду говорят старые люди: «Хозяин лежит — весь дом лежит, хозяин с постели — все на ногах». А тут приходится лежать хозяину до
той поры, как его
в могилу уложат.
— Молятся! Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! — сказал на
то Патап Максимыч. — Одна только слава, что молятся… У них Бог — чрево… Вот что… Давно бы
пора в порядок их привести… Что молчишь, зятек?.. — с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
Хоть бежать, так
в ту же
пору Василью Борисычу. Да бежать-то некуда — горница людей полна, и все над ним весело смеются. С одной стороны держит его Никитишна, а с другой — сам Патап Максимыч стоит, ухвативши за плечо зятя любезного.
Три пота слило с Василья Борисыча, покамест не справился он с крестильной кашей. Ни жив ни мертв сидит за столом, охает громче и громче, хоть
в слезы да
в рыданья, так
в ту же бы
пору. Но Бог его не оставил, помог ему совладать с горшком.
Встрепенулось
в Дунином сердце дремавшее до
тех пор неизведанное еще чувство любви — весь мир показался ей краше и веселее, и почувствовала она, что сама стала добрее ко всем и ласковее.
— Получила, но после великого собора. А на этом соборе она уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько не было
в ней восторга; как ни упрашивали ее — не пошла на круг. С
тех пор и переменилась… Варенька говорила с ней. Спроси ее.
Дух, видимо, явился
в ней — радела без устали, пламенно пророчествовала, открывая тайные помышления и прегрешения даже
тех, кого до
тех пор не видала и от кого ни слова не слыхивала.
— Да уж лет тридцать прошло с
той поры, как его под стражей из Луповиц увезли. Я был тогда еще внове, только что удостоился принять рукоположение, — отвечал отец Прохор. — Но его хорошо помню — важный такой вид имел, а корабль у него не
в пример больше был теперешнего. И
в том корабле были все больше из благородных да из нашего брата, духовенства… А вот мы и приехали, — прибавил отец Прохор, указывая на огоньки и на белевшие
в полумраке здания губернского города.
— Так точно, — отвечал отец Прохор. — А я на
ту пору был
в селе Слизневе, и версты не будет от Перигорова-то, побежал на пожар, да и нашел Авдотью Марковну.
— Здравствуйте, моя милая, здравствуйте, моя сердечная, — обратилась Дуня к Дарье Сергевне и
в слезах поцеловалась с нею. Дарья Сергевна зарыдала, склонившись лицом на плечо Дуни. Но что-то недовольное таилось
в душе ее с
тех пор, как ее воспитанница поддалась влиянию ненавистной Марьи Ивановны.
— Да, с
той поры, как стала сомневаться
в правоте
той веры, — тихо промолвила Дуня. — И тут стал чудиться мне его голос, нежный такой и жалобный, а после и сам всем обличьем начал мерещиться мне. Стоит, бывало, ровно живой…