Неточные совпадения
А что
в прежни
времена с сергачами бывало,
того не перескажешь.
Когда Лещов рассказал дальновидной игуменье про Смолокурова, про его богатства, про
то, что у него всего одна-единственная дочь, наследница всему достоянью, и что отцу желательно воспитать ее
в древлем благочестии, во всей строгости святоотеческих преданий, мать Манефа тотчас смекнула, что из этого со
временем может выйти…
Смолокуров до
того времени в скитах никогда не бывал и совсем не знал жизни обительской.
Марку Данилычу ее рассказы пришлись по́ сердцу; щедро наградив Манефу за службы,
в его домашней моленной Макриной отправленные, обещал на будущее
время быть благодетелем честно́й обители, если же мать Манефа с сестрами будут согласны,
то, пожалуй, и ктитором сделаться.
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню
в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «А впрочем, — подумал он, — и без
того ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето
в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет
в обители жить, скиты не за тридевять земель,
в свободное
время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять
в отлучки — опять к ней».
— Оттого и пошла теперь молодежь глаза протирать родительским денежкам… Не
то, что
в наше
время, — заметил Сусалин.
Около
того времени, как француз на Москву ходил, серебряный рубль целковый стал
в четыре рубля ассигнациями, а медные пятаки да гривны
в прежней цене оставались.
В то самое
время в передней послышался голос Меркулова.
Выпили хорошо, закусили
того лучше. Потом расселись
в кружок на большом ковре. Сняв с козлов висевший над огнем котелок, ловец поставил его возле. Татьяна Андревна разлила уху по тарелкам. Уха была на вид не казиста; сварив бель, ловец не процедил навара, оттого и вышла мутна, зато так вкусна, что даже Марко Данилыч, все
время с усмешкой пренебреженья глядевший на убогую ловлю, причмокнул от удовольствия и молвил...
Крестясь и поминая родителей, доброхотные датели
в строгом молчанье творят Христову заповедь; так же крестясь и так же безмолвно принимают их подаяния голодные и холодные, неимущие и увечные, и
те сборщики, что Божьему делу отдали труд свой и все свое
время.
— Самих-то нас к
тому времени разгонят на все четыре стороны, — тихо промолвила мать Таисея. — Приедешь
в Комаров, ан нет Комарова. Пожалеешь, чать, тогда?
— Помнишь, матушка Манефа тогда
в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на
время отлучки. Он
в тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
В то самое
время, когда, утомленный путем, Самоквасов отдыхал
в светелке Ермила Матвеича, Фленушка у Манефы
в келье сидела. Печально поникши головой и облокотясь на стол, недвижна была она: на ресницах слезы, лицо бледнехонько, порывистые вздохи трепетно поднимают высокую грудь. Сложив руки на коленях и склонясь немного станом, Манефа нежно, но строго смотрела на нее.
Не мало
время сидел Петр Степаныч у Манефы. Прежде, бывало,
в ее келье
то Фленушка с Марьюшкой,
то из матерей кто-нибудь сидит — теперь никого. Даже Евдокея келейница, поставивши на стол самовар, хоть бы раз потом заглянула. Никогда так прежде не важивалось.
— Поеду…
Тем временем я
в путь соберусь… Так уедешь?.. Сегодня же, сейчас…
На частые удары била стекаются
в келарню работные матери и белицы,
те, что, будучи на послушаниях, не удосужились быть на по́стриге… Вот и
та приземистая белица, что сейчас была во Фленушкиных горницах, а самой Фленушки все нет как нет… «Дома, значит, осталась. Теперь самое лучшее
время идти к ней…» — думает Петр Степаныч.
В последнее
время каждый день бывал он
то у Дорониных,
то у Марка Данилыча: все полюбили веселого Петра Степаныча, свыклись с ним.
В тот же день вечером Веденеев, сидя за чайным столом у Дорониных, рассказал, как собирал он вести про Петра Степаныча. Много шутили, много смеялись над
тем, как провел он старого Самоквасова, но не могли придумать, зачем понадобилось Петру Степанычу ехать
в скиты за Волгу. При Лизе с Наташей Веденеев смолчал о Фленушке, но, улучив
время, сказал о
том и Зиновью Алексеичу, и Татьяне Андревне. Зиновий Алексеич улыбнулся, а Татьяна Андревна начала ворчать...
Телятины простой народ ни за что на свете
в рот не возьмет,
в город возить ее из далекого захолустья накладно, а вскормить бычка тоже не барыш какой, другое дело телушка,
та по
времени хозяйку молоком за корм да за уход наградит.
Чтение книг без разбора и без разумного руководства развило
в нем пытливость ума до болезненности. Еще
в лесу много начитался он об антихристе, о нынешних последних
временах и о
том, что истинная Христова вера иссякла
в людях и еще во дни патриарха Никона взята на небо, на земле же сохранилась точию у малого числа людей, пребывающих
в сокровенности,
тех людей, про которых сам Господь сказал
в Евангелии: «Не бойся, малое стадо».
Третий
тем, бывало, кичится,
тем бахвалится, что дорогой дамасский булат, дедом его во
время чигиринской войны
в бою с турками добытый, удалось ему променять на модную французскую шпажонку.
Когда сказан был набор и с семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено было — и сам Абрам, тогда еще холостой, охотно на
то соглашался — идти ему
в солдаты за женатого брата, но во
время приема нашли у него какой-то недостаток.
Только что восемь годков ей свершилось, как оба они
в коротком
времени померли: отец,
в весеннюю распутицу переезжая Волгу,
в полынье утонул, мать после
того недель через восемь померла
в одночасье…
Сказывали, что книги
те были когда-то
в одном из старообрядских монастырей, собираемы были там долгое
время, причем денег не жалели, лишь бы только купить.
Там
в непомерной тесноте,
в непролазной грязи во
время ненастья,
в непроглядных тучах пыли во
время ветра при сухой погоде, издавна вели розничный торг красным товаром вязниковские и ковровские офени, ходебщики, коробейники и
те краснорядцы, что век свой разъезжают со своим всегда ходким товаром по деревенским ярманкам и по сельским базарам.
— Захотел ты
в наши последние
времена патриархов да соборов! — с укоризной и даже насмешливо ответил ему дрождник. — Нешто не знаешь, что благодать со дней Никона взята на небо и рассыпася чин освящения, антихрист поплени всю вселенну, и к
тому благочестие на земле вовеки не воссияет…
— Сорока верст не будет, — ответил Хлябин. — Да ведь я, ежель на памяти у вашего степенства,
в работниках у вас служил. Тогда с Мокеем Данилычем и
в Астрахань-то мы вместе сплыли. Вот и Корней Евстигнеич тоже с нами
в те поры поехал… Конечно,
время давнее, можно забыть. И братца-то, пожалуй, плохо стали помнить… Много ведь с
той поры воды утекло… Давно, да, очень давно, — со вздохом промолвил Терентий Михайлов.
— Нельзя, Дунюшка, никак нельзя, моя милая.
В другое
время наговоримся, — с ласковой улыбкой отвечала на горячие просьбы Дуни Марья Ивановна. — Через месяц буду
в Фатьянке. Тогда, надеюсь, Марко Данилыч посетит меня на новоселье и тебя привезет. Ягоды поспеют к
тому времени, за ягодами будем ходить, за грибами. Ты любишь грибы брать?
— Да все
те же. Племянненка наша, Варенька, стала
в слове сильна и с каждым разом сильнее становится, — сказал Николай Александрыч. — Златой сосуд! По
времени будет
в нем благодать великая.
А и
те песни святы, потому что
в свое
время и они внушены были духом же святым.
В сухое
время та речка совсем иссякает, и горожане испытывают всякого рода невзгоды и лишенья от недостатка
в воде.
В это самое
время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину и настежь разинув рот, глядел он на Софронушку. А
тот как схватит его за белые волосенки и давай трепать.
В истошный голос заревел мальчишка, а юрод во всю прыть помчался с погоста и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним. Осталось на погосте человек пятнадцать, не больше.
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей. Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону семь небольших комнат, каждая
в одно окно, без дверей из одной
в другую. Во
время о́но
в те комнаты уединялись генеральские собутыльники с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут
в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
Самое полное счастье земной любви ничто перед
тем блаженством небесной любви, что ощущаешь
в себе во
время наития святого духа.
На другой день после «привода» Дуни ей отвели особую от Вареньки комнату.
В то же
время привезли к Луповицким почту из города. Между письмами было и к Дуне от Марка Данилыча. Послано оно из Казани. Было
в нем писано...
— Да нельзя же ведь, Марко Данилыч, и старым-то одним жить, — сказал Веденеев. —
Времена и лета переходчивы. Что встарь бывало хорошо,
то в нови зачастую никуда не годится.
Во
время о́но жил
в том доме богатый, домовитый крестьянин Степан Мутовкин.
—
В Манефиной, сударыня, — ответила Аграфена. — Возле самого Каменного Вражка. Много уж
тому времени-то. Двадцатый теперь год, как услали моего хозяина, да двадцать два годочка, как жила с ним замужем. Больше сорока годов, стало быть,
тому, как я из обители.
— Как же не знать матушку Манефу? — сказала Аграфена Ивановна. — При мне и
в обитель
ту поступила.
В беличестве звали ее Матреной Максимовной, прозванье теперь я забыла. Как не знать матушку Манефу?
В послушницах у матери Платониды жила. Отец горянщиной у ней торговал, темный был богач, гремел
в свое
время за Волгой… много пользовалась от него Платонидушка.
Пока у хозяйки с гостьей шли разговоры про Манефину обитель, воротилась с самоваром и чайным прибором Даренушка,
в то же
время Аннушка пришла из задней избы с яичницей. Дарья Сергевна с хозяйкой и ее дочерьми села за чай.
— Кузнец Вахрамей говорил
в воскресенье, — прибавила Аннушка, — что к нему на кузницу приходил из Фатьянки какой-то тамошний покузнечить, так он, слышь, поминал, что ихняя барыня раньше Покрова
в Фатьянку не будет. А зиму, слышь, здесь будет жить — конопатчиков уж наняли дом-от конопатить. Хотели было и штукатурить, да время-то уж поздненько, да к
тому ж дом-от еще не осел.
— И
тех фармазонов по
времени начальство изловило, — продолжала Дарья Сергевна. — И разослали их кого
в Сибирь, кого
в монастырь,
в заточенье. Без малого теперь сто годов
тому делу, и с
той поры не слышно было
в Миршéни про фармазонов, а теперь опять объявились — а вывезла
тех фармазонов из Симбирской губернии Марья Ивановна и поселила на
том самом месте, где
в старину бывали тайные фармазонские сборища…
Обратиться не к кому — никто не любил Смолокурова, а теперь каждый
того еще опасался, что ежель поднимет его Бог с одра болезни, так, пожалуй, добром с ним и не разделаешься — скажет, что обокрали его во
время болезни, дела привели
в расстройство.
В то же
время выехали из Осиповки удельный голова с женой, Сергей Андреич Колышкин и другие гости.
Выйдя из спальни, Патап Максимыч с Груней и с Дарьей Сергевной сел
в той горнице, где
в обычное
время хозяева чай пили и обедали. Оттуда Марку Данилычу не слышно было их разговоров.
Ежели кого он прогнал,
тот себе места нигде не найдет и по
времени к нему же придет плакаться, взял бы опять
в работники…
Сей святой обители основание положил князь Федор Иоаннович Хабаров еще во дни царя Михайла Федоровича, а
тот князь Хабаров, основатель и строитель монастыря, приходится ближайшим сродником жившим
в те отдаленные уж теперь
времена боярам Луповицким.
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с утра до поздней ночи
то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает,
то присматривает она за стиркой белья,
то ходит по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток, сидит
в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а по вечерам и вообще
в свободное от хозяйственных забот
время стоит по часам на молитве либо читает Божественное.
— Думать надо, его обворовывают. Все тащат: и приказчики, и караванные, и ватажные. Нельзя широких дел вести без
того, чтобы этого не было, — молвил луповицкий хозяин, Андрей Александрыч. — И
в маленьких делах это водится, а
в больших и подавно. Чужим добром поживиться нынче
в грех не ставится, не поверю я, чтобы к Смолокурову
в карман не залезали. Таковы уж
времена. До легкой наживы все больно охочи стали.
А
в дому Луповицких меж
тем убирали столы, украшали их, уставляли ценными напитками и плодами своих теплиц. Входили
в столовую гости веселые, говорливые, садились за столы по местам. Шуткам и затейным разговорам конца не было, одни хозяева, кроме Андрея Александрыча, все
время оставались сдержанны и холодны. Изронят изредка словечко, а ни за что не улыбнутся.