Неточные совпадения
Семь лет Дуне минуло — срок «вдавати отрочат
в поучение чести книг божественного писания». Справив канон, помолясь пророку Науму да бессребреникам Кузьме и Демьяну, Марко Данилыч подал дочке азбуку
в золотом переплете и точеную костяную указку с фольговыми завитушками, а затем сам стал показывать ей буквы, заставляя говорить за собой: «аз, буки, веди, глаголь…»
— Вы у меня
в дому все едино, что братня жена, невестка то есть. Так и смотрю я на вас, Дарья Сергевна… Вы со мной да с Дуней — одна
семья.
Река была
в полном разливе, верст на
семь затопило луга, поло́и и кустарники левого берега.
Груня имела большое влияние на подраставшую девочку, ее да Дарью Сергевну надо было Дуне благодарить за то, что, проживши
семь лет
в Манефиной обители, она всецело сохранила чистоту душевных помыслов и внедрила
в сердце своем стремление к добру и правде, неодолимое отвращенье ко всему лживому, злому, порочному.
Семь лет выжила
в скиту Дуня и, когда воротилась
в родительский дом, не узнала его.
Взглянул приказчик на реку — видит, ото всех баржей плывут к берегу лодки, на каждой человек по
семи, по восьми сидит. Слепых
в смолокуровском караване было наполовину. На всем Низовье по городам,
в Камышах и на рыбных ватагах исстари много народу без глаз проживает. Про Астрахань, что бурлаками Разгуляй-городок прозвана,
в путевой бурлацкой песне поется...
В верхнем ярусе Главного дома устроил
семь ли восемь обширных зал да еще внизу четыре, и
в каждой из них приказал быть ежедневно собраньям купцов.
— Одну-то выкинь — порожняя! — молвил Смолокуров. — А у тебя четыре на месте да шесть либо
семь в ходу. Тут, сударь мой, разница не маленькая.
— Что суд?.. Рассказывай тут! — усмехнулся Седов. — По делу-то племянник и выйдет прав, а по бумаге
в ответе останется. А бумажна вина у нас ведь не прощеная — хуже всех
семи смертных грехов.
Не имея надежных помощников, чуть не круглый год Зиновий Алексеич мыкался из стороны
в сторону, все
в разъездах да
в разъездах, все от
семьи в отлучке; то на севе, то на жниве, то на иргизской мельнице, то на сызранских круподерках, не то
в Рыбной,
в Питере,
в Москве, у Макарья.
Года полтора от свах отбоя не было, до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей
семьей на целую зиму
в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять
в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей
семьей катить
в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
В самом начале московских выездов Доронины всей
семьей были на именинах; хозяйская племянница села за фортепиано; начались танцы.
В день ангела Зиновий Алексеич со всей
семьей съездил
в Рогожское, отстоял там часы, отслушал заказной канон преподобному и, раздав по всем палатам щедрую милостыню, побывал
в келье у матушки Пульхерии и вдоволь наслушался красноглаголивых речей знаменитой по всему старообрядству старой-престарой игуменьи.
В русских
семьях хитрая молодая жена зачастую подбирает к рукам мужа старика, вертит им как себе хочет, и живет он у нее во смиренье и послушанье до самого смертного часа.
—
В такие молодые годы да такая
семья у вас, — приветливо глядя на Аграфену Петровну, молвил Марко Данилыч. — Много вам забот, много хлопот.
Семья не малая, но советная, любовная, завсегда
в ней тишь да крышь, мир, да лад, да Божья благодать.
Грозился Чубалов, что ежели так, так он со своей
семьей отшатнется от старой веры и уйдет
в великороссийскую, но и это не подействовало на Нефедыча.
— Ежели б годиков
семь нашим грехам Господь потерпел да сохранил бы
в добром здоровье Абрама Силыча, мы бы, родимый, во всем как следует справились, — тихо промолвила Пелагея.
Пелагея накрошила коренной с маленьким душком рыбы и хлеба
в щанную чашку, зеленого лука туда нарезала, квасу налила. Хоть рыба была голая соль, а квас такой, что, только хлебни, так глаза
в лоб уйдут, но тюря голодной
семье показалась до того вкусною, что чашка за чашкой быстро опрастывались. Ели так, что только за ушами трещало.
Когда сказан был набор и с
семьи чубаловской рекрут потребовался, отцом-матерью решено было — и сам Абрам, тогда еще холостой, охотно на то соглашался — идти ему
в солдаты за женатого брата, но во время приема нашли у него какой-то недостаток.
Тут же положил он крепкий завет
в обновленном своем сердце: жить с братом и с его
семьей за едино, что есть — вместе, чего нет — пополам.
Герасим, хоть для того же, чтоб избавить всю братнину
семью от рекрутчины, выходил
в купцы, но сбирать денег ему не довелось, своих было достаточно.
Зато, когда все заботы и суеты кончились и Герасим воротился
в отчий дом с купеческим свидетельством по третьей гильдии и родная
семья встретила его как избавителя, такую он отраду почувствовал, такое душевное наслажденье, каких во всю жизнь еще не чувствовал.
Говорил он, рассказывал, ровно маслом размазывал, как стояли они
в Полтаве,
в городе хохлацком, стоит город на горе, ровно пава, а весь
в грязи, ровно жаба, а хохлы
в том городу́ народ христианский,
в одного с нами Бога веруют, а все-таки не баба их породила, а индюшка высидела — из каждого яйца по
семи хохлов.
В каждой
семье лишний рот стал накладен, оттого рабочие и дорожили местами.
Узнали
в Хиве, что Богданов из богатой
семьи, так восемьсот лобанчиков сорвали, значит, больше тысячи тиллэ, без малого, значит, четыре тысячи целковых.
В Духов день Марко Данилыч, с
семьей и с Марьей Ивановной, утром за чаем сидел.
Их было
семь, и
в каждой жило по женщине.
Войдя
в столовую, Варвара Петровна села у окна, и к ней медленным шагом одна за другою подошли
семь женщин.
Из нее, выросшей
в набожной
семье, вышла богобоязненная и богомольная девушка.
В купеческих
семьях ни одной свадьбы не венчали без того, чтобы мать нареченную невесту не свозила прежде к блаженному узнать, какова будет судьба ее, не будет ли муж пьяница, жену не станет ли колотить, сударочек не заведет ли, а пуще всего, не разорится ли коим грехом.
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей. Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону
семь небольших комнат, каждая
в одно окно, без дверей из одной
в другую. Во время о́но
в те комнаты уединялись генеральские собутыльники с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут
в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
А
семья в разор разорилась, девки загуляли, сколько раз воро́та дегтем у них мазали.
Соседи хоть и считали дом Луповицких загадочным, не поручились бы за благонадежность кого бы то ни было из
семьи его хозяев, но обеды и ужины у них бывали так вкусны и редки
в степной стороне, что каждый счел бы за грех не приехать на званый пир.
А родилась
в раскольничьей
семье, училась
в раскольничьем монастыре.
Авдотья Марковна с вечера не раздевалась и
в одном платье выбежала из пылавшего дома, а ехавшая с нею купчиха и еще
семь ли, восемь ли богомолок сгорели.
— Ночью она убежала, — сказал отец Прохор. — Грозило ей большое несчастье, беда непоправимая.
В окошко выпрыгнула. Не до того было ей, чтоб пожитки сбирать… Да я лучше все по порядку расскажу. Неподалеку от того города, где жительствует родитель Авдотьи Марковны, одна пожилая барышня, генеральская дочь, именье купила. Из
семьи здешних господ она — Алымова, Марья Ивановна.
В каком положенье
семью оставил!..
Одно знаю — где муж с женой
в ладу да
в совете живут, по добру да по правде,
в той
семье сам Бог живет.
Приезжаю
в Вихорево, а там Иван Григорьич
в отлучке, и большая горница полнехонька девок:
семь ли, восемь ли за белошвейною работой сидят, а сами поют свадебные песни; спрашиваю: «Кому поете?» Авдотья Марковна, сказывают, выходит замуж за приезжего купца.
Опять же слыхала я их разговоры с Груней, будет что-нибудь одно: или она со всею
семьей поселится здесь, или Патап Максимыч переедет на житье
в Вихорево.
Только что я жил
в своей
семье, а тебе пришлось
в полону жить.
Неточные совпадения
С
семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
«Я?» — «Да, Татьяны именины //
В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя
семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Гремят отдвинутые стулья; // Толпа
в гостиную валит: // Так пчел из лакомого улья // На ниву шумный рой летит. // Довольный праздничным обедом // Сосед сопит перед соседом; // Подсели дамы к камельку; // Девицы шепчут
в уголку; // Столы зеленые раскрыты: // Зовут задорных игроков // Бостон и ломбер стариков, // И вист, доныне знаменитый, // Однообразная
семья, // Все жадной скуки сыновья.
Питая горьки размышленья, // Среди печальной их
семьи, // Онегин взором сожаленья // Глядит на дымные струи // И мыслит, грустью отуманен: // Зачем я пулей
в грудь не ранен? // Зачем не хилый я старик, // Как этот бедный откупщик? // Зачем, как тульский заседатель, // Я не лежу
в параличе? // Зачем не чувствую
в плече // Хоть ревматизма? — ах, Создатель! // Я молод, жизнь во мне крепка; // Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Но вот багряною рукою // Заря от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми
семьями // Соседи съехались
в возках, //
В кибитках,
в бричках и
в санях. //
В передней толкотня, тревога; //
В гостиной встреча новых лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.