Неточные совпадения
По уходе Ольги Панфиловны Дарья Сергевна долго за чайным столом просидела.
Мысли у ней путались,
в уме помутилось. Не вдруг она сообразила всю ядовитость речей Ольги Панфиловны, не сразу представилось ей, как люди толкуют про ее положенье.
В голове шумит,
в глазах расстилается туман, с места бедная двинуться не может. Все ей слышится: «
В трубы трубят,
в трубы трубят!..»
И пошла рассказывать ни так ни сяк не подходящее к делу. Ей только надо было отвести
в сторону
мысли Смолокурова; только для того и речь повела… И отвела… мастерица была на такие отвороты.
Поглядеть на него
в косной аль потом
в караване, поверить нельзя, чтоб этот сумрачный, грозный купчина был тот самый Марко Данилыч, что, до́ свету вплоть,
в одних чулках проходил по горнице, отирая слезы при одной
мысли об опасности нежно любимой Дуни.
Лишь тогда, как на смену плотного обеда был принесен полведерный самовар и Марко Данилыч с наслажденьем хлебнул душистого лянсину,
мысли его прояснились, думы
в порядок пришли. Лицо просияло. Весело зачал он с дочерью шутки шутить; повеселела и Дуня.
— Полно-ко вам друг дружку-то корить, — запищал Седов-богатырь, заметив, что тузы очень уж обозлились. —
В чужи карманы неча глядеть —
в своем хорошенько смотри. А не лучше ль, господа, насчет закусочки теперь нам потолковать?.. Онисим Самойлыч, Марко Данилыч, Степан Федорыч, какие ваши
мысли на этот счет будут?.. Теперь госпожинки, значит, нашим же товаром будут нас и потчевать…
От слова до слова вспоминает она добрые слова ее: «Если кто тебе по
мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай тем
мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
Что было у него на душе, каких
мыслей насчет веры Илья Авксентьич держался, дело закрытое, но все знали, и сам он того не скрывал, что
в правилах и соблюденье обрядов был он слабенек.
— Вон оно что! — молвил Петр Степаныч. А сам думает: «Ай да матери! Этого бы нам с Сеней
в год не выдумать». Таифа вспала ему на ум — толкует она там с Марком Данилычем да вдруг как брякнет что-нибудь про ту свадьбу… Потому и спросил Таисею, каких
мыслей о том матушка Манефа.
Идет да идет Петр Степаныч, думы свои думая. Фленушка из
мыслей у него не выходит. Трепетанье минувшей любви
в пораженном нежданным известием сердце. Горит голова, туманится
в глазах, по телу дрожь пробегает.
От удара я не вспомнился, обеспамятел, а теперь очнулся
в могиле… да нет — у меня
мысли в голове, значит, я жив,
в могиле
мыслей не бывает…
Всегда, сколько ни помнила себя Лиза, жила она по добру и по правде, никогда ее сердце не бывало причастно ни вражде, ни злой ненависти, и вдруг
в ту самую минуту, что обещала ей столько счастья и радостей, лукавый дух сомненья тлетворным дыханьем возмутил ее
мысли, распалил душу злобой, поработил ее и чувства, и волю, и разум.
Как встретил ее, так и утвердился
в тех
мыслях!..»
Полчаса не прошло, а они уж весело смеялись, искали, кто виноват, и никак не могли отыскать. Забыты все тревожные думы, нет больше места подозреньям, исчезли мрачные
мысли.
В восторге блаженства не могут наглядеться друг на друга, наговориться друг с другом. И не заметил Меркулов, как пролетело время. Половина третьего, пора на биржу ехать с Васильем Петровичем. Нечего делать — пришлось расстаться.
Так раздумывает сам с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч… Старая любовь долго помнится, крепче новой на сердце она держится: побледнел
в его памяти кроткий, миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки с
мыслей согнать нельзя… Вспоминаются ночные беседы
в перелеске, вспоминаются горячие ее поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятия… «Ох, было, было времечко!..» — думает он.
Молча,
в каком-то полузабытьи сидела Дуня. Новые
мысли, новые чувства!.. Властно овладели и умом, и разбитым сердцем ее восторженные, таинственные слова Марьи Ивановны. Страстно хотелось Дуне дослушать ее, но на этот раз разговор тем и кончился.
Тогда уж не будет
в тебе ни воли твоей, ни разума твоего, ни
мыслей твоих, все твое уже попалено и умерло…
Будет тогда
в тебе и воля, и разум, и
мысли все Божии…
А когда домой шла, такие
мысли в уме раскидывала: «Чем лукавый не шутит?
Укрепясь
в таких
мыслях, Герасим стал крайним «нетовцем» и считал делом постыдным, противным и Богу, и совести делаться слепым пастырем стада слепых.
Но вдруг иные
мысли зароились у него
в голове: «Отписывает Корней, всю, слышь, икру Орошин, подлец, на месте скупил
в одни свои руки… Свинья чудская!.. Теперь у Макарья что хочет, то и почнет по части икры делать! Издохнуть бы тебе, окаянному!»
Господина Меркулова до сей поры я нигде не видал, да ежели и довелось бы столкнуться с ним, так полагаю, что он зло на меня
мыслит большое за то, что
в прошедшем году
в Царицыне по вашему приказанию намеревался его обделать.
Как ни силился Смолокуров отделаться от тягостных
мыслей, пленный брат,
в непосильной работе, не сходил у него с ума.
Перед тем, как говорить, они приходят
в восторг неописанный, а потом читают
в душе каждого, узнают чужие
мысли и поступки, как бы скрытно они ни были сделаны, и тогда начинают обличать и пророчествовать…
Молви, друг, Андрею-то Александрычу, по осени не оставил бы своих убогих богомольцев — прислал бы яблочков на мочку, сколько Господь ему на
мысли положит, да и вишенок-то
в уксусе пожаловал бы бочоночек-другой.
— Не то ли же самое, о чем
в «Стоглаве» говорится?» И сильней и шире растут
в ней сомненья, колеблются
мысли, и нападает тяжелое раздумье…
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и тело обратятся
в ничто, — сказала Катенька. — Ни тело тогда не чувствует, ни душа. Нет ни
мыслей, ни памяти, ни воли, ни добра, ни зла, ни разума, ни безумия… Ты паришь тогда
в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство… Не испытавши, невозможно его понять… Одно слово — соединенье с Богом.
В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
— Углубись
в себя, Дунюшка, помни, какое время для души твоей наступает, — говорила ей перед уходом Марья Ивановна. — Отложи обо всем попечение, только о Боге да о своей душе размышляй… Близишься к светозарному источнику благодати святого духа — вся земля, весь мир да будет скверной
в глазах твоих и всех твоих помышленьях. Без сожаленья оставь житейские
мысли, забудь все, что было, — новая жизнь для тебя наступает… Всем пренебрегай, все презирай, возненавидь все мирское. Помни — оно от врага… Молись!!.
Равнодушно прочитала отцовское письмо Дуня. Тому лишь порадовалась, что можно ей дольше гостить
в Луповицах. Что за дело ей до разъездов отца, до Параши, до Аксиньи Захаровны, до всех, даже до Груни. Иные теперь
мысли, иные стремленья. Злорадно, однако ж, подумала она о по́стриге Фленушки…
— Человек
в чем родился,
в том и помри, — сказал на то Патап Максимыч. — Веру переменить — не рубаху сменить. А ежели до́ Бога, так я таких
мыслей держусь, что, по какой вере ему ни молись, услышит он созданье рук своих. На что жиды — плут на плуте, мошенник на мошеннике, и тех Господь небесной манной кормил. Без конца он милосерд.
«У Макарья теперь тятенька, — одна за другой приходят
мысли к ней. —
В хлопотáх да
в заботах сидит
в мурье каравана. Не так жил летошний год со мной… Кто его теперь порадует, кто утешит, кто успокоит?.. Когда-то увижусь с ним?.. Когда-то по-прежнему стану коротать с ним время, да еще с сердечной Дарьей Сергевной?.. Что я за агница обетованная? Кому я обетованная?.. Бежать, бежать!.. Или
в самом деле нет отсюда возврата?»
Опричь Устюгова с Богатыревым,
в богадельне сидели пришлые крестьянки и Серафима Ильинишна с монахинями. Были тут и божедомки, и седовласый пасечник Кирилла Егорыч, бодрый не по летам дворецкий Сидор Савельев и конторщик Пахом Петров. И молодежи было довольно: поваренок Трофимушка, писаренок Ясонушка, что у Пахома
в конторе пописывал, еще человек с пяток. Они еще не были «приведены», но хаживали на радения, потому что одному Василиса, другому Лукерьюшка по
мыслям пришлись.
Она то и дело путалась
в своих
мыслях.
— Всего не могу сегодня рассказать, — молвил Егор Сергеич. — Дай успокоиться, дай
в себя прийти, с
мыслями собраться. Духом бодр, но плоть немощна. Отдохну, успокоюсь, завтра все расскажу, что видел и слышал за Кавказом, чему был очевидцем и что слыхал от людей, стоящих доверия.
Одинокая, без подруг, без знакомых, жила ровно
в закупоренном тереме — не с кем слова сказать, не с кем поделиться
мыслями.
— Не знаю, что и сказать вам, Патап Максимыч, — утопая
в слезах, ответила Дуня. — Ничего я не знаю, ничего не понимаю. Делайте как угодно, как вам Господь Бог на
мысли положит.
— Нет, каждый раз, бывало, как увижу его, радостно и весело станет на душе, — отвечала Дуня. — А потом вдруг нахлынет тоска со всего света вольного и заноет сердце, кровью обливаючись. И каждый раз после того долго бывала я как сама не
в себе. На уме мутится,
мысли путаются.
И дорогой ни на минуту не сходили у него с ума докучные
мысли: как-то он попадет
в дом и где-то проведет остаток ночи.
С самого утра дул неустанный осенний ветер, а Василий Борисыч был одет налегке. Сразу насквозь его прохватило. Пошел
в подклет погреться и улегся там на печи старого Пантелея. А на уме все те же
мысли: «Вот положение-то! Куда пойду, куда денусь?.. Был
в славе, был
в почестях, а пошел
в позор и поношение. Прежде все мне угождали, а теперь плюют, бьют да еще сечь собираются! Ох, искушение!»
—
В великороссийской, — сказал Петр Степаныч и крепко задумался. — Я сам тех же
мыслей, — тихонько молвил он невесте.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но
мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И
мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою
мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.