Неточные совпадения
Убедила Оленушка бездомную «сиротку-сестрицу» жить у нее, всяким довольством ее окружила, жениха обещалась сыскать. Безродная Дарья Сергевна перешла жить к «сестрице», но с уговором — не поминали б ей никогда про брачное дело. «Остаток дней положу на молитвы», — сказала она, надела черный сарафан, покрылась черным платом и
в тесной, уютной горенке повела
жизнь «христовой невесты».
Безмужняя вдовица как сказала, так и сделала — заменила она Дуне родную мать, всю любовь непорочного сердца перенесла на дочку незабвенной подруги, вся
жизнь ее
в Дуне была…
Ради милой девочки покинула она
жизнь христовой невесты, горячей любовью, материнскими ласками, деннонощными заботами о сиротке наполнились ее дни, но не нарушила Дарья Сергевна строгого поста, не умалила теплых молитв перед Господом об упокоении души погибшего
в море раба Божия Мокея.
Бродячие приживалки, каких много по городам, перелетные птицы, что век свой кочуют, перебегая из дому
в дом: за больными походить, с детьми поводиться, помочь постряпать, пошить, помыть, сахарку поколоть, — уверяли с клятвами, что про беспутную Даренку они вернехонько всю подноготную знают — ходит-де
в черном, а
жизнь ведет пеструю; живет без совести и без стыдения у богатого вдовца
в полюбовницах.
Много доставалось ему от досужих их языков — зачем, дескать, на честных, хороших невестах не женится, а, творя своей
жизнью соблазн, других во грех,
в искушение вводит…
Смолокуров до того времени
в скитах никогда не бывал и совсем не знал
жизни обительской.
— Это все добро, все хорошо, все по-Божьему, — молвил Марко Данилыч. — Насчет родителя-то больше твердите, чтоб во всем почитала его. Она у меня девочка смышленая, притом же мягкосердая — вся
в мать покойницу… Обучите ее, воспитайте мою голубоньку — сторицею воздам, ничего не пожалею. Доброту-то ее, доброту сохраните,
в мать бы была… Ох, не знала ты, мать Макрина, моей Оленушки!.. Ангел Божий была во плоти!.. Дунюшка-то вся
в нее, сохраните же ее, соблюдите!.. По гроб
жизни благодарен останусь…
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и
в малом потакать не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало бы еще, так вы бы его
в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба
жизни будете нонешний день поминать…
И
в кабаках-то сидели еще те самые целовальники, которым он последнюю шапчонку, бывало, закладывал, и
в полиции-то служили те самые будочники, что засыпали ему
в спину горяченьких, и товарищи прежней беспутной
жизни теперь одолели его — еле стоя на ногах, лезли к нему с увереньями
в дружбе и звали с собой разгуляться по-старинному.
Зиновий Алексеич, как и родитель его, вел
жизнь непоседную, разъездную;
в дому у него чуть не круглый год бабье царство бывало.
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти
жизнь провела
в нем безвыездно и ни за что бы на свете не согласилась на старости лет перебраться на новое место.
По образу
жизни родителей Лиза с Наташей были удалены от сообщества мещанских девушек, потому и не могли перенять от них вычурных приемов, приторных улыбок и не совсем нравственных забав, что столь обычны
в среде молодых горожанок низшего слоя.
Словом сказать, выросли Лиза с Наташей
в строгой простоте коренной русской
жизни, не испорченной ни чуждыми быту нашему верованиями, ни противными складу русского ума иноземными новшествами, ни доморощенным тупым суеверием, все порицающим, все отрицающим, о чем не ведали отцы и деды, о чем не писано
в старых книгах.
Не привыкла она к такой
жизни, неприятны ей были разъезды с одного конца города на другой; но делать было нечего; Зиновий Алексеич сказал, что так надо, — противоречить ему
в голову не прихаживало Татьяне Андревне.
Лет десять ему было уж, Микитушке, как родитель его, наскучив одинокой
жизнью и тем, что
в его богатом доме без бабы пустым пахло, без прямой хозяйки все лезло врознь, — вздумал жениться на бедной молоденькой девушке.
Каждый уголок
в родительском доме, каждый стол, каждый стул напоминал ему горькую
жизнь: каждодневные обиды мачехи да суровые речи отца.
— Прочить
в черницы, точно, не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый год
в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю
жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап-от Максимыч не пожалел бы сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
Но нигде так не кипит народная
жизнь, никуда так много русского люда
в тот день не стекается, как к Макарью.
У степенных людей старого закала Успеньев день иными собраньями отличается.
В кипучем водовороте ярманочной
жизни те собранья незаметны тому, кто мало знаком с местными обычаями.
— Тихо мы
жизнь провождали
в трудах и молитвах, зла никому не творили, а во дни озлоблений на Господа печаль возверзáли, молясь за обидящих и творящих напасти.
Там,
в пустынных чертогах, ей
жизнь не
в пример веселее.
— Вот это уж нехорошо, — заметила Татьяна Андревна. — Грех!.. Божьих угодников всуе поминать не следует. И перед Богом грех, и люди за то не похвалят… Да… Преподобный Никита Сокровенный великий был угодник. Всю
жизнь в пустыне спасался, не видя людей, раз только один Созонт диакон его видел. Читал ли ты, сударь, житие-то его?
Подробно рассказала, с каким именно «Божиим милосердием» отпустят Лизу из дома, сколько будет за ней икон,
в каких ризах и окладах, затем перечислила все платья, белье, обувь, посуду, серебро, дорогие наряды и, наконец, объявила, сколько они назначают ей при
жизни своей капиталу…
Там,
в вечной
жизни, геенна огненная, здесь, на земле, посмеяние твоей памяти — вот что себе уготоваешь!..
Вспоминается мельком и нежная, скромная Дуня Смолокурова, но бледнеет ее образ
в сравнении с полной
жизни и огня, с бойкой, шаловливой Фленушкой.
— А ты пока молчи… Громко не говори!.. Потерпи маленько, — прервала его Фленушка, открывая лицо. — Там никто не услышит, там никто ничего не увидит. Там досыта наговоримся, там
в последний разок я на тебя налюбуюсь!.. Там… я… Ой, была не была!.. Исстрадалась совсем!.. Хоть на часок, хоть на одну минуточку счастья мне дай и радости!.. Было бы чем потом
жизнь помянуть!.. — Так страстно и нежно шептала Фленушка, спеша с Самоквасовым к верхотине Каменного Вражка.
В людном, большом городе,
в шумной
жизни забудет она Манефу и скит…
— Не всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками на свете быть, — сказала, улыбнувшись на радушные слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то сказать,
в девичьей-то
жизни и забот, и тревог меньше.
Знайте, моя милая, и навсегда сохраните
в памяти слова мои: девственность сближает нас с ангелами, с самим даже Богом, а земная страстная любовь, особенно брачная
жизнь, равняет с бессловесными скотами.
Всякий из них крепко стоит за каждую букву, за каждый обряд не одной церковной, но даже обиходной
жизни; всяк почитает великороссийскую церковь погибельною, еретическою, ведущею широким путем
в вечные муки, а между тем от нее же принимает и освящение браков и самое крещение.
А ему хотелось покинуть скитальческую
жизнь со всеми ее опасностями и лишеньями, жить
в тишине и покое, занимаясь каким-нибудь делом.
С детским увлечением опрометью кинулось оно
в омут новой
жизни и стало презрительно глядеть на все прежнее, на все старинное, дедовское.
— Ивана Силыча по жеребью
в солдаты отдали. На чужой стороне
жизнь покончил. А жена Иванова и детки его тоже все примерли. Один я остался
в живых.
Не то на деле вышло: черствое сердце сурового отреченника от людей и от мира дрогнуло при виде братней нищеты и болезненно заныло жалостью.
В напыщенной духовною гордыней душе промелькнуло: «Не напрасно ли я пятнадцать годов провел
в странстве? Не лучше ли бы провести эти годы на пользу ближних, не бегая мира, не проклиная сует его?..» И жалким сумасбродством вдруг показалась ему созерцательная
жизнь отшельника… С детства ни разу не плакивал Герасим, теперь слезы просочились из глаз.
«Ты у нас книжный, ты у нас поученый,
в Писании силу разумеешь,
жизни степенной — ступай за попа».
Зато, когда все заботы и суеты кончились и Герасим воротился
в отчий дом с купеческим свидетельством по третьей гильдии и родная семья встретила его как избавителя, такую он отраду почувствовал, такое душевное наслажденье, каких во всю
жизнь еще не чувствовал.
Миршенские бабы да девки баню ту не забыли:
в попреках подругам за разгульную
жизнь и теперь они ее поминают.
Распаляем бесами, искони века сего прю со иноки ведущими и на мирские сласти их подвигающими, старец сей, предоставляя приказчикам и доводчикам на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что
в пятнадцать лет правления
в два раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал
жизнь в трудах,
в посте и молитве и никакого бы дурна на соблазн православных чинить не отваживался…
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили,
в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор
в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как ни взглянут на них, так и вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою
жизнь горе-горькую.
Еще пуще боялись, чтоб крестьян не продал на вывоз он, либо не выселил
в дальние вотчины — не видать тогда дочки до гробовой доски, не знавать и ей ни рода, ни племени, изныть и покончить
жизнь на чужой стороне.
Поскорости исправник бумагу им вы́читал, что ихний помещик
в самом деле покончил
жизнь и над вотчиной, пока не объявятся наследники, опека назначена.
Многие годы прошли
в таком от людей отчужденье, потом, умолен будучи слезными мольбами народа, да укажет ему прямой путь к правой
жизни и к вечному спасенью, паче же памятуя словеса Христовы: «Грядущего ко мне не иждену», стал отец Фотин нá дух принимать приходивших.
— То-то и есть, Марко Данилыч, что мы только о земном помышляем, а о небесном совсем позабыли, да и знать его не хотим, — сказала Марья Ивановна. — А на земле-то мы ведь только
в гостях, к тому же на самый короткий срок, — настоящая-то наша
жизнь ведь там.
Оно сохраняется
в будущей
жизни, и нет конца ему…
Видно, что тут когда-то живали на широкую руку, а потом или дела хозяина расстроились, или поместье досталось другим, изменившим образ
жизни прежних владельцев и забросившим роскошные палаты
в небреженье.
Масонство, однако ж, не мешало шумной, беспечной
жизни богатых людей, а не слишком достаточные для того больше и поступали
в ложи, чтобы есть роскошные даровые ужины.
Все дивились перемене
в образе
жизни Луповицких, но никто не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она. Был
в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались
в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и жена его, женщина набожная, кроткая и добрая, вошли
в союз, а воротясь
в Луповицы, завели у себя
в доме тайные сборища.
— Где ж мне видеть их? — грустно промолвила Дуня. — Не такая
жизнь выпала на долю мне. Не знаешь разве, что я выросла
в скиту, а потом жила у тятеньки
в четырех стенах. До знакомства с Марьей Ивановной о духовности и понятия у меня не было. Только она открыла мне глаза.
— Так
в ней сам Бог?.. Так от нее от самой можно слышать слово вечной
жизни? — воскликнула Дуня задрожавшим от волненья голосом.
Слепым, что живут языческой
жизнью в плене вавилонском, тем, что валяются
в смрадной тине грехов, слова его, конечно, покажутся безумием.