Неточные совпадения
До того велика у нагорных крестьян охота по чужой стороне побродить, что исстари завелся у них такой промысел, какого, опричь еще литовских Сморгонь,
на всем свете нигде не бывало.
Только
на самое себя сплеток не плетет, а то
на всех,
на всех, что ни есть
на свете людей…
Долго после того сидел он один.
Все на счетах выкладывал,
все в бумагах справлялся. Свеча догорала, в ночном небе давно уж белело, когда, сложив бумаги, с расцветшим от какой-то неведомой радости лицом и весело потирая руки, прошелся он несколько раз взад и вперед по комнате. Потом тихонько растворил до половины дверь в Дунину комнату, еще раз издали полюбовался
на озаренное слабым неровным
светом мерцавшей у образов лампадки лицо ее и, взяв в руку сафьянную лестовку, стал
на молитву.
По пятнадцатому году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой,
всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы
на свете не согласилась
на старости лет перебраться
на новое место.
Еще бабушка
на мельнице с самых пеленок внушала им, что нет
на свете ничего хуже притворства и что всяка ложь, как бы ничтожна она ни была, есть чадо диавола и кто смолоду лжет, тот во
все грехи потом вступит и впадет
на том
свете в вечную пагубу.
Все семейство Зиновья Алексеича, особенно мать с дочерьми, произвели
на него какое-то таинственное обаяние, и того отрадного чувства, что испытывал он, находясь в их кругу, он не променял бы теперь ни
на что
на свете…
Все-таки меньше ответу будет
на том
свете.
И потихоньку, не услыхала бы Дарья Сергевна, стала она
на молитву. Умною молитвою молилась, не уставной. В одной сорочке, озаренная дрожавшим
светом догоравшей лампады, держа в руках заветное колечко, долго лежала она ниц перед святыней. С горячими, из глубины непорочной души идущими слезами долго молилась она, сотворил бы Господь над нею волю свою, указал бы ей, след ли ей полюбить
всем сердцем и
всею душою раба Божия Петра и найдет ли она счастье в том человеке.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы.
На что ни взглянет,
все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба.
Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока
на высоту лучезарного
света она вознеслась.
— Да при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем,
все бы ему с рывка. Смолокуров, сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во
всем спускает. Бывает, что Корней и самого его обругает
на чем
свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека
на всем белом
свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
— Не я, Петя, пью, — заговорила она с отчаяньем в голосе. — Горе мое пьет!.. Тоска тоскучая напала
на меня, нашла со
всего света вольного… Эх ты, Петя мой, Петенька!.. Беды меня поро́дили, горе горенское выкормило, злая кручинушка вырастила… Ничего-то ты не знаешь, мил сердечный друг!
— Чего мне жалеть-то себя?.. — с каким-то злорадством, глазами сверкнув, вскликнула Фленушка. — Ради кого?.. Ни для кого… И меня-то жалеть некому, опричь разве матушки… Кому я нужна?.. Ради кого мне беречь себя?.. Лишняя, ненужная
на свет я уродилась!.. Что я, что сорная трава в огороде —
все едино!.. Полют ее, Петенька… Понимаешь ли? Полют… С корнем вон… Так и меня… Вот что!.. Чуешь ли ты
все это, милый мой?.. Понимаешь ли, какова участь моя горькая?.. Никому я не нужна, никому и не жаль меня…
— Не
всем замуж выходить, Марко Данилыч, надо кому-нибудь и старыми девками
на свете быть, — сказала, улыбнувшись
на радушные слова Смолокурова, Марья Ивановна. — Да и то сказать, в девичьей-то жизни и забот, и тревог меньше.
Еще не успел возвратившийся странник войти под кровлю отчего дома, как
вся Сосновка сбежалась поглазеть
на чудо дивное,
на человека, что пятнадцать годов в мертвых вменяем был и вдруг ровно с того
света вернулся.
— Знаю, родная,
все знаю, — со вздохом ответил Герасим. — Только ты смотри у меня, невестушка, не моги унывать… В отчаянье не вдавайся, духом бодрись,
на света Христа уповай… Христос от нас, грешных, одной ведь только милости требует и только
на нее милости свои посылает…
Все пошлет он, милосердный, тебе, невестушка, и пашню, и дом справный, и скотинушку, и полные закрома…
— Ишь ты! — вскрикнул
на всю лавку Марко Данилыч. — Применил избу к Строганову двору!.. К чему святыню-то приравнял?.. Хульник ты этакой!.. Припомнят
на том
свете тебе это слово, припомнят!.. Там ведь, друг,
на Страшном-то суде Христове всяко праздно слово взыщется, а не то чтобы такое хульное!.. Святые иконы к рыбе вдруг применил!.. Ах ты, богохульник, богохульник!..
Хоть
на весь свет раскричись тогда, пожалуй, хоть побей, а уж выведу наружу
все козни этой проклятой барышни».
Припадем коленами
на мать сыру землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю
света:
«Боже ты наш, Боже, Боже отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь
на крепком камне,
Чтоб мы были крепки во время печали...
— А расшибешь, так берестой не обовьешь, — подскочив к нему, подхватила юркая бабенка. — Нам
всем в запримету, у
всех, чать,
на памяти, как мужья по две жены в гроб заколачивают. Теперь и
на третьей рады бы жениться, да такой дуры не сыскать
на всем вольном
свету, чтобы за такого драчуна пошла.
Растила я тебя, ненаглядная, учила
всему доброму,
на твою пользу душевную, положила в тебя сердце свое,
свет очей моих!..
— Убирайся ты к черту с разверсткой!.. — зарычал Орошин, бросая
на стол подписной лист. — Ни с кем не хочу иметь дела. Завтра чем
свет один управлюсь… Меня
на это хватит. Дурак я был, что в Астрахани
всего у них не скупил, да тогда они, подлецы, еще цен не объявляли… А теперь доронинской рыбы вам и понюхать не дам.
— Тяжеленьки условия, Никита Федорыч, оченно даже тяжеленьки, — покачивая головой, говорил Марко Данилыч. — Этак, чего доброго, пожалуй, и покупателей вам не найти… Верьте моему слову — люди мы бывалые, рыбное дело давно нам за обычай. Еще вы с Дмитрием-то Петровичем
на свет не родились, а я уж давно
всю Гребновскую вдоль и поперек знал… Исстари
на ней по
всем статьям повелось, что без кредита сделать дела нельзя. Смотрите, не пришлось бы вам товар-от у себя
на руках оставить.
— Самый важнейший спех, — шутливо отвечал Белянкин. —
На всем свете больше того спеху нет — есть, сударь, хочу, обедать пора.
— Что туман нá поле, так сынку твоему помоленному, покрещенному счастье-талан
на весь век его! Дай тебе Бог сынка воспоить, воскормить,
на коня посадить! Кушай за здоровье сынка,
свет родитель-батюшка, опростай горшочек до последней крошечки — жить бы сынку твоему
на белом
свете подольше, смолоду отца с матерью радовать,
на покон жизни поить-кормить, а помрете когда — поминки творить!
— Ешь кашу, свет-родитель, кушай, докушивай! Жуй да глотай бабину кашу
на рост,
на вырост,
на долгую жизнь сынка!
Все доедай до капельки, не то сынок рябой вырастет.
— А тебе, Василий Борисыч, — обратился к свету-родителю удельный голова, — пошли Господь столько сынков, сколько в поле пеньков, да столько дочек, сколько
на болоте кочек, и
всем вам дай Господи, чтоб добро у вас этак лилось.
— Этого не скажи, — молвил Патап Максимыч. — Немало есть
на свете людей, что плутовства и обманства в них целые горы, а ума и с наперсток нет. Таких много… Из самых даже первостатейных да из знатных бывают. У иного, пожалуй, ум-от и есть, да не втолкан
весь. Вот что, дружище!
— Ничего, поп хороший, — отвечал ямщик
на вопрос ее. — Обстоятельный, хвалят его. До денег охоч, да уж это поповское дело,
на том уж они
все стоят. У них ведь толстый карман святее угодников. Обойди
весь вольный
свет — бессребреника меж попами не сыщешь. А здешнего похваляют — добрый, слышь.
И потом стала говорить, что вот идет посол от закавказских братьев. Наставит он
на всяко благо. Забудем скорби и печали, скоро настанет блаженный день
света и славы. С любовью и упованьем станем ждать посланника. Что ни повелит,
все творите, что ни возвестит,
всему верьте. Блюдитесь житейской суеты, ежечасно боритесь со злым, боритесь с лукавым князем мира сего, являйте друг ко другу любовь, и благодать пребудет с вами.
— Будьте спокойны, что могу, то сделаю, — сказал Патап Максимыч. — А теперь вот о чем хочу спросить я вас: от слова не сделается, а все-таки… сами вы видели Марка Данилыча… Вон и лекарь говорит и по
всем замечаниям выходит, что не жилец он
на свете. Надо бы вам хорошенько подумать, как делами распорядиться.
— Нет, каждый раз, бывало, как увижу его, радостно и весело станет
на душе, — отвечала Дуня. — А потом вдруг нахлынет тоска со
всего света вольного и заноет сердце, кровью обливаючись. И каждый раз после того долго бывала я как сама не в себе.
На уме мутится, мысли путаются.
У Патапа Максимыча остаться тоже не след: по
всем замечаньям, Аксинья Захаровна не жилица
на свете, а помрет она, Параша будет хозяйкой, а как с ней ужиться?..
— А к какому шайтану уедешь? — возразил Патап Максимыч. — Сам же говоришь, что деваться тебе некуда. Век тебе
на моей шее сидеть, другого места во
всем свете нет для тебя. Живи с женой, терпи, а к девкам
на посиделки и думать не смей ходить. Не то вспорю. Вот перед истинным Богом говорю тебе, что вспорю беспременно. Помни это, из головы не выкидывай.
— Беленькая такая, — продолжал Алексей, говоря с самарцами, — нежная, из себя такая красавица, каких
на свете мало бывает. А я был парень молодой и во
всем удатный. И гостила тогда у Чапурина послушница Комаровской обители Фленушка, бой-девка, молодец
на все руки, теперь уж, говорят, постриглась и сама в игуменьи поступила. Она в первый раз и свела нас.
Опытный в делах подобного рода, петербургский чиновник, войдя в шарпанскую моленную, приказал затушить
все свечи. Когда приказание его было исполнено,
свет лампады, стоявшей пред образом Казанской Богородицы, обозначился. Взяв его
на руки, обратился он к игуменье и немногим бывшим в часовне старицам со словами...