Неточные совпадения
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век
на полукочующем углу Европы, когда
вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда
на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь
на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда
все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по
всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Солнце выглянуло давно
на расчищенном небе и живительным, теплотворным
светом своим облило степь.
Все, что смутно и сонно было
на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.
— Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по
всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся
на Украйне, панове! А вы тут сидите
на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается
на свете.
— Не слыхано
на свете, не можно, не быть тому, — говорил Андрий, — чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть, когда она рождена
на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось
все, что ни есть лучшего
на свете.
Клянусь моим рождением и
всем, что мне мило
на свете, ты не умрешь!
Все спустили по-козацки, угощая
весь мир и нанимая музыку, чтобы
все веселилось, что ни есть
на свете.
— Теперь последний глоток, товарищи, за славу и
всех христиан, какие живут
на свете!
И
все козаки, до последнего в поле, выпили последний глоток в ковшах за славу и
всех христиан, какие ни есть
на свете. И долго еще повторялось по
всем рядам промеж
всеми куренями...
— За
всех христиан, какие ни есть
на свете!
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый
весь дух свой и сказал: «Не жаль расстаться с
светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам, как умеют биться
на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру.
И те, которые отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было давно:
все положили головы,
все сгибли — кто положив
на самом бою честную голову, кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену пропал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было
на свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то кипевшая козацкая сила.
— О, любезный пан! — сказал Янкель, — теперь совсем не можно! Ей-богу, не можно! Такой нехороший народ, что ему надо
на самую голову наплевать. Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое, какого еще не делал ни один человек
на свете; но Бог не захотел, чтобы так было. Три тысячи войска стоят, и завтра их
всех будут казнить.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые
на весь мир и
на все, что ни случается в
свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый
свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым
светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, //
Всех этих слов
на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Тогда — не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я
на примете? // Не потому ль, что в высшем
свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы
всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка
вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский;
свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
«Я влюблена», — шептала снова // Старушке с горестью она. // «Сердечный друг, ты нездорова». — // «Оставь меня: я влюблена». // И между тем луна сияла // И томным
светом озаряла // Татьяны бледные красы, // И распущенные власы, // И капли слез, и
на скамейке // Пред героиней молодой, // С платком
на голове седой, // Старушку в длинной телогрейке: // И
всё дремало в тишине // При вдохновительной луне.