Неточные совпадения
— Надо ему приехать, надо, Сергевнушка, — тоже
ведь заговенье, — с усмешкой сказала Ольга Панфиловна, лукаво прищурив быстро бегавшие глазки. — До кого ни доведись, всяк к заговенью к своей хозяюшке торопится.
А ты хоть и не заправская,
а тоже хозяйка.
— Весь город
ведь что в трубы трубит,
а ты и не знаешь ничего, моя горе-горькая!..
Вот уж истинна-то правда, что в сиротстве жить — только слезы лить, все-то обидеть сироту хотят, поклепы несут на нее да напраслины,
а напраслина-то
ведь, что уголь: не обожжет, так запачкает…
А если милость будет, пришли мне на бедность к Масленице-то рыбешки какой ни на есть, да икорочки, —
ведь у вас, поди, погреба от запасов-то ломятся…
Вдругорядь когда-то еще выпадет досужее времечко — дела
ведь тоже, сударыня, с утра до ночи хлопоты, да и ходить-то, признаться, далеконько к вам,
а базар-от от вас рукой подать, раз шагнула, два шагнула — и у вас в гостях…
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено брать. Опять же надо
ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку,
а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так?
А?
— Когда пожурю,
а больше все лаской… Она
ведь у нас кроткая, послушливая, — сказала Дарья Сергевна.
—
А в позапрошлом году, помните, как на Троицу по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то надо взять, Марко Данилыч, не нашего
ведь она согласу…
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать, не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько лет… «
А впрочем, — подумал он, — и без того
ведь я мало ее, голубушку, видаю… Лето в отъезде, по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
— Сегодня ж изготовлю, — молвила Макрина и, простясь с Марком Данилычем, предовольная пошла в свою горницу. «Ладно дельцо обделалось, — думала она. — После выучки дом-от нам достанется.
А он, золотая киса, домик хороший поставит, приберет на богатую руку, всем разукрасит, души
ведь не чает он в дочке… Скажет матушка спасибо, поблагодарит меня за пользу святой обители».
— Этого, матушка, нельзя, — возразил Смолокуров. —
Ведь у вас ни говядинки, ни курочки не полагается,
а на рыбе на одной Дунюшку держать я не стану. Она
ведь мирская, иночества ей на себя не вздевать — зачем же отвыкать ей от мясного? В положенные дни пущай ее мясное кушает на здоровье… Как это у вас? Дозволяется?
—
А табак?..
Ведь тоже злак?.. — прищурив глаза и усмехнувшись, спросил уставщицу Марко Данилыч.
— Ежели только перепорют, это еще не беда — спина-то
ведь не на базаре куплена, — молвил один рабочий. —
А вот как в кутузку засадят да продержат в ней с неделю али ден с десять!..
— Смирится он!.. Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. — Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать не любит,
а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон.
Ведь мало бы еще, так вы бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого — не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Мудрено, брат, придумал, — засмеялся приказчик. — Ну, выдам я тебе пачпорт, отпущу, как же деньги-то твои добуду?.. Хозяин-то
ведь, чать, расписку тоже спросит с меня. У него, брат, не как у других — без расписок ни единому человеку медной полушки не велит давать,
а за всякий прочет, ежели случится, с меня вычитает… Нет, Сидорка, про то не моги и думать.
—
А пачпорт спросит… — задумался Сидор. —
А ты скажи, что я был из слепеньких…
Ведь есть же у нас на баржах слепеньки-то.
— Грибам не род, капуста не доспела, — с усмешкой пискнул Седов. — опять же мы не дома.
А в пути сущим пост разрешается. Так ли, Марко Данилыч?.. Ты
ведь в Писании боек — разреши спор…
— Ну тебя с твоей немецкой едой! — с усмешкой пропищал Седов. — Сразу-то и не вымолвишь, какое он кушанье назвал… Мы
ведь, Митенька, люди православные, потому и снедь давай нам православную. Так-то!
А ты и не весть что выдумал…
— Что суд?.. Рассказывай тут! — усмехнулся Седов. — По делу-то племянник и выйдет прав,
а по бумаге в ответе останется.
А бумажна вина у нас
ведь не прощеная — хуже всех семи смертных грехов.
Ну, да
ведь соловья баснями не кормят,
а ты, Андревнушка, спроворь-ко нам поскорее закусочку: водочки поставь да мадерцы, икорки зернистой, да грибочков, да груздочков, да рыжичков, да смотри, огурчиков солененьких не забудь.
— Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. —
Ведь я один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины дела на одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью;
а зиму больше здесь да в Петербурге.
— Ох-ох-ох!.. Грехи наши, грехи тяжкие! — вздыхал поп по-прежнему. — О душе-то надо бы подумать, Федор Меркулыч.
Ведь немало пожито, немало и грехов-то накоплено… Каяться бы тебе да грехи оплакивать,
а не жениться!
— Ах, Федор Меркулыч, Федор Меркулыч!.. — покачивая головой, сказал на это поп. — Да
ведь ей только что семнадцатый годок пошел,
а тебе
ведь седьмой десяток в доходе. Какая ж она тебе пара?..
Ведь она перед тобой цыпленок.
— Да
ведь это, по-моему, просто надувательство, — молвил удивленный Самоквасов. — На что же это похоже?.. Как же это так?.. Вдруг у меня нет ни копейки — и я двадцать тысяч ни за что ни про что получаю?.. Да это ни с чем не сообразно… Ну,
а как сроки выйдут?
— Так
ведь это в притче сказано, — возразил Дмитрий Петрович. —
А в повелении Христовом, в молитве Господней что сказано? «И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим».
—
А хорошо
ведь на вольном-то воздухе в такую пору середь друзей-приятелей доброй ушицы похлебать, — молвил Зиновий Алексеич, обращаясь к Марку Данилычу.
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только
ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек.
А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой
ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
Это
ведь что в сказках говорится: «По усу текло,
а в рот не попало».
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли,
а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода
ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
Ведь каждая, почесть, сызмальства живет в обители, иная, может быть, лет пятьдесят на родине-то и не бывала, сродники-то у ней примерли,
а которые вновь народились, те все одно что чужие.
—
А какое же ваше дело? — вытянув шею, с любопытством спросил Василий Фадеев. — Объясните мне вашу просимость,
а я совет могу подать, как вам подойти к Марку Данилычу.
Ведь с ним говорить-то надо умеючи.
— Куда уж лучше, Марко Данилыч! О лучшем-то нечего и помышлять, — сказала Таифа. — Хоть бы в вере-то Господь сохранил,
а то вон
ведь какие напасти у нас пошли: в единоверческую многие хотят…
Тут, батюшка Марко Данилыч, и не с таким здоровьем, как матушкино, до смертного часа недолго,
а она
ведь у нас на Пасхе-то все едино, что из мертвых восстала…
Почитали б вы, что Гусевы пишут из Москвы да Мартыновы,
а они
ведь наши первые по всей Москве благодетели.
— Чего бы, мне кажется, много-то об этом заботиться матушке Манефе? — после недолгого молчанья сказал Марко Данилыч. — Ежели бы еще черница сбежала али канонница, ну так еще, пожалуй.
А то
ведь мирская девица, гостья. Никакого, по-моему, тут и сраму-то нет ни матушке, ни обители.
— Приедет, уедет, за ним другой приедет да уедет,
а там и третий и четвертый. Бывали
ведь и прежде не раз такие дела.
— Как же это не убиваться, сударь ты мой, как ей не убиваться? — отвечала Таисея. —
Ведь ославилась обитель-то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все это было, когда матушка в отлучке находилась, да
ведь станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает это матушку Манефу.
А тут еще и Фленушка-то у нее.
— Ну, целый-то день в гостях сидеть ей не приходится: с детками
ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами на ярманке живет,
а она с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да сама
ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит.
— Покуда счастье везет, не исполошился ни разу, — отвечал Марко Данилыч. — Иной раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится,
а под ним только потрескивает. Счастье, говорю. Да
ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит беда — растворяй ворота,
а беда
ведь не ходит одна, каждая семь бед за собой ведет.
—
Ведь вот поди ж ты тут. У нас в Волге этой селедки видимо-невидимо,
а такой, как голландская, не водится, — молвил Марко Данилыч.
— Покорнейше благодарим, Никита Федорыч, только увольте, пожалуйста, — отвечает он на приглашения Меркулова. — Нам
ведь нет туда ходу, мы
ведь третьего класса — на то порядок. Вы вот в первом сели, так вам везде чистый путь,
а нашему брату за эту перегородку пройти нельзя.
— Да
ведь у нас с вами об этом лесе не один раз было толковано, Василий Петрович, — отвечала Марья Ивановна. — За бесценок не отдам,
а настоящей цены вы не даете. Стало быть, нечего больше и говорить.
— До последней капельки. Одна
ведь только она была. При ней пошло не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не то что вотчина, царство пропадет.
А ее дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло все врознь, пошло да и поехало.
А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
— Не в пример бы лучше теперь же здесь на досуге нам порешить это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа
ведь сегодня — мясного не подобает,
а пожелаете, что же делать? Можем для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили — все бы как следует.
—
Ведь у вас в Любиме не учи козу — сама стянет с возу,
а рука пречиста все причистит… Так, что ли? — прищурясь, продолжал шутить Морковников.
— Ну, брат, как есть в меня. И я
ведь Василий Петров.
А прозванье-то есть ли какое?
А он
ведь получил уж письмо из Царицына, был, конечно, у Дорониных, виделся с Лизой, знает, здорова ли она, если еще больше чего-нибудь не знает…
— Зачем обманул? Обещался к концу недели,
а сам как снег на голову… Тут хлопочут, стараются, как бы получше встретить его, подарки готовят, время рассчитывают по минутам,
а он — прошу покорно!.. Невестины подарки
ведь только к субботе поспеют.
— Да с чего ты?.. Кто тебе сказал?.. — в изумленье спрашивал Никита Федорыч,
а сам думает: «Как же это так? Никому
ведь не хотели говорить, и вдруг Митенька все знает».
— Нет уж, лучше подождем денька-то три, — молвил Никита Федорыч. — Дело
ведь не убежит,
а я меж тем на Гребновской и сам побываю.