Неточные совпадения
— Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь
не любят эти тысячники, как им дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты
не кипятись,
тихим словом говори. Но смело и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава
тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня.
Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку,
не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней
не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни
не бывало. Но
не судьба им была вместе с Груней вырасти.
Много и горько плакала мать над дочерью,
не коря ее,
не браня,
не попрекая. Молча лила она
тихие, но жгучие слезы, прижав к груди своей победную голову Матренушки… Что делать?.. Дело непоправимое!..
Однажды,
тихим летним вечером, вышла она за скитскую околицу. Без дела шла и сама
не знала, как забрела к перелеску, что рос недалеко от обителей… Раздвинулись кустики, перед ней — Яким Прохорыч.
Обительские заботы, чтение душеполезных книг, непрестанные молитвы, тяжелые труды и богомыслие давно водворили в душе Манефы
тихий, мирный покой.
Не тревожили ее воспоминания молодости, все былое покрылось забвением. Сама Фленушка
не будила более в уме ее памяти о прошлом. Считая Якима Прохорыча в мертвых, Манефа внесла его имя в синодики постенный и литейный на вечное поминовение.
Только завидит болотница человека — старого или малого — это все равно, — тотчас зачнет сладким
тихим голосом, да таково жалобно, ровно сквозь слезы, молить-просить вынуть ее из болота, вывести на белый свет, показать ей красно солнышко, которого сроду она
не видывала.
Все скитские жители с умиленьем вспоминали, какое при «боярыне Степановне» в Улангере житие было
тихое да стройное, да такое пространное, небоязное, что за раз у нее по двенадцати попов с Иргиза живало и полиция пальцем
не смела их тронуть [В Улангерском скиту, Семеновского уезда, лет тридцать тому назад жил раскольничий инок отец Иов, у которого в том же Семеновском уезде, а также в Чухломском, были имения с крепостными крестьянами.
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с милым избранником сердца.
Не омрачала
тихого покоя девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле. Хорошее, счастливое было то время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
Вперив очи на бледневшую пред восходящим светилом зарю, раздумалась она про тоску свою и, сама
не помнит, как это случилось,
тихим голосом завела песню про томившую ее кручину.
Недвижно лежит она на постели, ни шепота, ни стона
не слышно.
Не будь лицо Настино крыто смертной бледностью,
не запади ее очи в темные впадины,
не спади алый цвет с полураскрытых уст ее, можно б было думать, что спит она
тихим, безмятежным сном.
— Прости, Параша… прощай, сестрица милая… — обращаясь то к одному, то к другому, говорила Настя
тихим, певучим голосом, —
не забывай меня…
Да, Алексеюшка, видал я много раз, как люди помирают, дожил, как видишь, до седых волос, а такой
тихой, блаженной кончины
не видывал…
Кроме дней обрядных, лишь только выдастся ясный
тихий вечер, молодежь, забыв у́сталь дневной работы,
не помышляя о завтрашнем труде, резво бежит веселой гурьбой на урочное место и дó свету водит там хороводы, громко припевая, как «Вокруг города Царева ходил-гулял царев сын королев», как «В Арзамасе на украсе собиралися молодушки в един круг», как «Ехал пан от князя пьян» и как «Селезень по реченьке сплавливал, свои сизые крылышки складывал»…
Будь он самый грубый, животный человек, но если в душе его
не замерло народное чувство, если в нем
не перестало биться русское сердце, звуки Глинки навеют на него
тихий восторг и на думные очи вызовут даже невольную сладкую слезу, и эту слезу, как заветное сокровище,
не покажет он ни другу-приятелю, ни отцу с матерью, а разве той одной, к кому стремятся добрые помыслы любящей души…
«И до сих пор, видно, здесь люди железные, — бродило в уме Алексеевом. — Дивно ль, что мне, человеку страннему, захожему,
не видать от них ни привета, ни милости,
не услышать слова ласкового, когда Христова святителя встретили они злобой и бесчестием?» И взгрустнулось ему по родным лесам, встосковалась душа по
тихой жизни за Волгою. Уныл и пуст показался ему шумный, многолюдный город.
И видели они, что возле Настиной могилки, понурив голову и роняя слезы, сидит дядя Никифор. То был уж
не вечно пьяный, буйный, оборванный Микешка Волк, но
тихий, молчаливый горюн, каждый Божий день молившийся и плакавший над племянницыной могилой. Исхудал он, пожелтел, голову седина пробивать стала, но глаза у него были
не прежние мутные — умом, тоской, благодушьем светились. Когда вокруг могилы стали набираться званые и незваные поминальщики, тихо отошел он в сторонку.
Пропели вопленницы плачи, раздала Никитишна нищей братии «задушевные поминки» [Милостыня, раздаваемая по рукам на кладбище или у ворот дома, где справляют поминки.], и стали с кладбища расходиться. Долго стоял Патап Максимыч над дочерней могилой, грустно качая головой,
не слыша и
не видя подходивших к нему. Пошел домой из последних. Один, одаль других,
не надевая шапки и грустно поникнув серебристой головою, шел он
тихими стопами.
Не пришлось бы слезно поминать про здешнее
тихое пристанище, под кровом святыя обители.
По целым часам безмолвно, недвижно стоит у окна Марья Гавриловна, вперив грустные очи в заречную даль… Ничего тогда
не слышит она, ничего
не понимает, что ей говорят, нередко на темных ресницах искрятся тайные,
тихие слезы… О чем же те думы, о чем же те слезы?.. Жалеет ли она покинутую пристань, тоскует ли по матерям Каменного Вражка, или мутится душа ее черными думами при мысли, что ожидает ее в безвестном будущем?.. Нет…
— Теперь время
тихое, по лесам великих сборищ
не бывает, окроме что на Владимирскую на Китеже.
— Был в нашей волости мужичок, Перфилом звать, Григорьич по батюшке… человек
тихий и кроткий, жил по Боге,
не то чтоб от него кому обида какая али бы что — ни-ни…
Остановился парень, будто к чему-то прислушаться… Ничего
не слыхать; только по роще, как шум отдаленных потоков,
тихие речи людские звучат…
А с восточной стороны, с моря-океана, с острова Буяна, со того ли со камня со Алатыря,
тихими стопами, земли
не касаясь, идет-выступает Петр-Золотые-Ключи…
Ни конца ни краю играм и песням… А в ракитовых кустиках в укромных перелесках
тихий шепот, страстный, млеющий лепет, отрывистый смех, робкое моленье, замирающие голоса и звучные поцелуи… Последняя ночь хмелевая!.. В последний раз светлый Ярило простирает свою серебристую ризу, в последний раз осеняет он игривую молодежь золотыми колосьями и алыми цветами мака: «Кошуйтеся [Живите в любви и согласии.], детки, в ладу да в миру, а кто полюбит кого, люби дóвеку,
не откидывайся!..» Таково прощальное слово Ярилы…
Кончил Василий Борисыч, встал с места и с поклоном вручил рогожское послание председавшему старцу Иосифу, а тот,
не вставая с места, подал его матери Манефе.
Тихий говор пошел по келарне.
Жестóко было слово Клеопатры Ера́хтурки. Согласных
не нашлось. Кому охота заживо жариться?.. Но никто
не смел прекословить: очень уж велика была ревность древней старицы. Только
тихий шепот, чуть слышный ропот волной по собору промчался.
Всегда живая, веселая, довольная, ничем
не возмутимая, всюду вносила она
тихую радость и чинный порядок, малейшее нарушенье пристойности было на глазах ее невозможно.
Тихой радостью вспыхнула Дуня, нежный румянец по снежным ланитам потоком разлился. Дóроги были ей похвалы Аграфены Петровны. С детства любила ее, как родную сестру, в возраст придя, стала ее всей душой уважать и каждое слово ее высоко ценила.
Не сказала ни слова в ответ, но, быстро с места поднявшись, живо, стремительно бросилась к Груне и, крепко руками обвив ее шею, молча прильнула к устам ее маленьким аленьким ротиком.
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь
не воду пить. Богатства, слава Богу, и своего за глаза будет; да и что богатство? Сама
не видела, а люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут —
тихим, кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что мне боязно…
— Фленушка!.. Знаю, милая, знаю, сердечный друг, каково трудно в молодые годы сердцем владеть, — с
тихой грустью и глубоким вздохом сказала Манефа. — Откройся же мне, расскажи свои мысли, поведай о думах своих. Вместе обсудим, как лучше сделать, — самой тебе легче будет, увидишь… Поведай же мне, голубка, тайные думы свои… Дорога ведь ты мне, милая моя, ненаглядная!.. Никого на свете нет к тебе ближе меня. Кому ж тебе, как
не мне, довериться?
Слышится Василию Борисычу за часовней
тихий говор, но
не может ни смысла речей понять, ни узнать говоривших по голосу. Что голоса женские, это расслышал, и невольно его на них потянуло. Тихонько обошел он часовню, приблизился к чаще рябин и черемух. Узнал голоса: Фленушки с Парашей. Но ни слова расслышать
не может,
не может понять, о чем говорят.
Как ни бился Петр Степаныч, копейки
не мог выторговать. Уперся поп Сушило на сотне рублей, и ничем его нельзя было сдвинуть. Заплатил Самоквасов, напился у попа чаю, закусил маленько и
тихой рысцой покатил к Каменному Вражку.
— Поди вот, влезь человеку в душу-то! — сказал он, кончив рассказ. — Думал я, другого такого парня на свете-то нет: кроткий,
тихий, умный, богобоязный!.. Ан вон каков оказался!.. Истинно говорят: надо с человеком куль соли съесть, тогда разве узнаешь, каков он есть!.. Я ль его
не любил, я ли
не награждал его!.. И заплатил же он мне!.. Заплатил!..