Неточные совпадения
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их… как тебе, мама, выразить, не знаю. Он хочет любить
то, чего любить не может, он верит
тем,
кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
— И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил
тому, что гибель
тех,
кого губил он, нужна, а если же к
тому он искренно не верил в
то, что делал… Нет, нет! не дай мне видеть тебя за ним, — вскричал он, вскочив и делая шаг назад. — Нет, я отрекусь от тебя, и если Бог покинет меня силою терпенья,
то… я ведь еще про всякий случай врач и своею собственною рукой выпишу pro me acidum borussicum. [для себя прусскую кислоту (лат.).]
Впрочем Форов нравился всем, не исключая и
тех,
кто его не любил.
— Да, — проговорила Катерина Астафьевна, ни к
кому особенно не обращаясь: — чему, видно, быть,
того не миновать. Нужно же было, чтоб я решила, что мне замужем не быть, и пошла в сестры милосердия; нужно же было, чтобы Форова в Крыму мне в госпиталь полумертвого принесли! Все это судьба!
—
Тот,
кто хочет ада на земле, в надежде встретиться с вами там, где нет ни печали, ни воздыхания.
Говорит он голосом ровным и спокойным, хотя левая щека его слегка подергивается не только при противоречиях, но даже при малейшем обнаружении непонятливости со стороны
того, к
кому относится его речь.
— Можешь ставить их на мой счет сколько угодно, а что касается до ухаживанья,
то нет, брат, я ни за
кем: я, братец, тон держал, да, серьезный тон. Там целое общество я застал: тетка, ее муж, чудак, антик, нигилист чистой расы…
— Что? — крикнул Висленев. — А
то, что она любит черт знает
кого, да и его не любит.
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе».
Кто идет в лес по малину спустя время,
тому одно средство: встретил
кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
— Так будь же прежде богат, чтобы было из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова
тех, от
кого, как от козла, ни шерсти, ни молока.
— Ага! ага! «нельзя не понимать!» Нет-с, не понимали. Закон! закон! твердили: все закон! А закон-то-с хорош-с
тем,
кто вырос на законе, как европейцы, а калмыцкую лошадь один калмык переупрямит.
— Все не
то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же какая глупость… с
кем это я говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек… Что?.. С какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем,
кто же знает, что это мой нож?.. Да и если я не буду спать,
то я на заре пойду и отыщу его…»
В это мгновение плеча его тихо коснулась мягкая, нежная рука. Он взял эту руку и повел
того,
кому она принадлежала, к окну, в которое слабо светил снизу уличный фонарь.
«Так вот это
кто: это была тетушка!.. Ну, слава Богу! Испугаю же ее за
то, что она меня напугала».
— Да гроза непременно будет, а
кто считает свое существование драгоценным,
тому жутко на поле, как облака заспорят с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили, что говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться
того, с
кем сладу нет!
— Возможны, да… не всяк на них тронется из
тех,
кто нынче трогается.
— А это вы, странники вечные! — заговорил, высовываясь из экипажа, Бодростин, в
то время как кучер с отцом Евангелом выпутывали и выпрягали лошадь, тщетно норовившую подняться. — А это
кто ж с вами еще! — любопытствовал Бодростин.
Бей, бей, барабан,
Маршируй впереди,
А
кто спит,
тот болван.
Поскорее буди!..
Кишенский пошел строчить в трех разных газетах, трех противоположных направлений, из коих два, по мнению Ванскок, были безусловно «подлы». Он стал богат; в год его уже нельзя было узнать, и он не помог никому ни своею полицейскою службой, ни из своей кассы ссуд, а в печати, если
кому и помогал одною рукой,
то другой зато еще злее вредил, но с ним никто не прерывал никаких связей.
Опять
те же вопросы: как, что и за
кого?
Со времени смешения языков в их нигилистической секте, вместе с потерей сознания о
том, что честно и что бесчестно, утрачено было и всякое определенное понятие о
том,
кто их друзья и
кто их враги.
— Теперь, — сказал в заключение Горданов, — я вам сообщу и имя
того,
кого вы купили: это Иосаф Платоныч Висленев.
Но как бы
кому ни казалась эта история, важнейший смысл ее для Висленева был
тот, что его женили и женили настоящим, крепким манером, после чего он имел полную возможность доказать справедливость слов, что «жена не рукавица и ее с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь».
— Бога ради! Бога ради: я ничего не стану слушать и мне вовсе не надо знать, как и почему ты женился. Это опять ваше семейное дело, и честно ли, подло ли что тут делалось — в
том ни я, ни
кто другой не судья.
— Поверь, что я бы никогда и не принял ни от
кого такой жертвы, а
тем более от тебя.
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая, что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но это досталось такими-то трудами», а что касается до ходатайства за просителя,
то «конечно, Подозеров может не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и не может неволить товарища (
то есть Акатова) к отступлению от его правила не предстательствовать нигде и ни за
кого из близких людей, в числе которых он всегда считает его, Подозерова».
— Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет ни одной: это зависит от
того, как
кто захочет смотреть на дело.
— Но не скрою от вас, что делаю это для
того, чтобы потом, убедясь в правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что близким людям молчать долее нельзя: всем
тем,
кто имеет какое-нибудь право вмешиваться, пора вмешаться.
Вы были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда были очень умны, но… женщины учителей не любят, и…
кто развивает женщину,
тот работает на других,
тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной, как Катя Форова говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
Тот сердце женщин знает плохо,
Тот вовсе их не мог понять,
Кто лишь мольбой и силой вздоха
Старался чувства им внушать.
Кто говорит против
того, что с полною искренностию жить лучше, но надо знать, с
кем можно так жить и с
кем нет?
— Бог с ними — ни для
кого; к
тому же, я терпеть не могу поэтов и героев: первые очень прозаичны, докучают самолюбием и во всем помнят одних себя, а вторые… они совсем не для женщин.
— Нет, верю, но такой герой, быть может, только…
тот…
кто лучше всех мужчин.
— Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился Этот человек спокоен и скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенеет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают
того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя знать,
кого ему как принимать в своем доме! Все люди грешны, и я сам грешен, так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.
Он ей был не лишний: она в самом деле зябла, но вдруг чуть только всколыхнулась дверная портьера и вошедшая девушка произнесла: «Генрих Иваныч», Бодростина сейчас же вскочила, велела просить
того, о
ком было доложено, и пошла по комнате, высоко подняв голову, со взглядом ободряющей и смущающей ласки.
— Да; это смешно, в каком младенчестве еще естественные науки. Я предлагал премию
тому,
кто скажет, почему петух в полночь поет; никто до сих пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить. В природе все возможно!
— Нет, пьяный святочный ряженый, — ответил почти гневно Водопьянов. — Взять его вон!
Кто пустил сюда этого пьяного святочного ряженого? Неужели уж до
того дошло, что и у ее гроба нет рачения и присмотра? Вон, вон выгнать сейчас этого пьяного ряженого! — кричал огорченный вдовец и рванулся к
тому, но его не было.
— Он приснился молодому Спиридонову и сказал: «там, под клеенкой», и Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего ни от
кого на погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках на
те деньги, какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.
Боже сохрани, а
то… ха-ха-ха… а
то прибью, если
кто подумает о приданом.
— Летушка! Лета! — допрашивал он жену, —
кто же он был для вас? Где же
тот ваш проступок, о котором вы девушкой сказали в Москве?
—
То есть она жива, но умерла. Это прекрасно. Но
кто же видел вашего Испанского Дворянина?
— Но что было у господ Поталеевых,
то пусть там и останется, и это ни до
кого из здесь присутствующих не касается… Андрей Иванович, чего же вы опять все бледнеете?
— Валентина была моя мать, и я люблю
того,
кого она любила, хотя он не был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на
того,
кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайней мере, переменили имена.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: — «да; мы это рассмотрим; — вы будьте покойны, рассмотрим». Так говорил долго
тот,
кого я назвал Поталеевым. Он умер… он приходил ко мне раз… таким черным зверем… Первый раз он пришел ко мне в сумерки… и плакал, и стонал… Я одобряю, что вы отдали его состоянье его родным… большим дворянам… Им много нужно… Да вон видите… по стенам… сколько их… Вон старушка, зачем у нее два носа… у нее было две совести…
— Светильник без масла долго не горит? — спросила она шепотом Подозерова, садясь возле него на свое прежнее место. Советую помнить, что я сказала: и в поцелуях, и в объятиях ум имеет великое значение! А теперь, господа, — добавила она громко, — пьем за здоровье
того,
кто за
кого хочет, и простите за плохой ужин, каким я вас накормила.
— Вы по какому же праву меня ревнуете? — спросила она вдруг, нахмурясь и остановясь с Иосафом в одной из пустых комнат. — Чего вы на меня смотрите? Не хотите ли отказываться от этого? Можете, но это будет очень глупо? вы пришли, чтобы помешать мне видеться с Гордановым. Да?.. Но вот вам сказ:
кто хочет быть любимым женщиной,
тот прежде всего должен этого заслужить. А потом… вторая истина заключается в
том, что всякая истинная любовь скромна!
— А разумеется, каприз: неужели что-нибудь другое, — отвечала, уходя в дверь, Бодростина. — Но, — добавила она весело, остановясь на минуту на пороге: — женский каприз бывает без границ, и
кто этого не знает вовремя, у
того женщины под носом запирают двери.
— Да,
кому падать за обычай,
тому действительно не штука и еще один лишний раз упасть.
Мне противны они и противны
те,
кто за них стоит, и
те,
кто их осуждает.