Неточные совпадения
[Очевидно, летописец подражает здесь «Слову о полку Игореве»: «Боян бо вещий, аще
кому хотяше песнь творити,
то растекашеся мыслью по древу, серым вълком по земли, шизым орлом под облакы».
Поняли, что кому-нибудь да надо верх взять, и послали сказать соседям: будем друг с дружкой до
тех пор головами тяпаться, пока
кто кого перетяпает.
— И будете вы платить мне дани многие, — продолжал князь, — у
кого овца ярку принесет, овцу на меня отпиши, а ярку себе оставь; у
кого грош случится,
тот разломи его начетверо: одну часть мне отдай, другую мне же, третью опять мне, а четвертую себе оставь. Когда же пойду на войну — и вы идите! А до прочего вам ни до чего дела нет!
— Посылал я сущего вора — оказался вор, — печаловался при этом князь, — посылал одоевца по прозванию «продай на грош постных яиц» — и
тот оказался вор же.
Кого пошлю ныне?
Долго раздумывал он,
кому из двух кандидатов отдать преимущество: орловцу ли — на
том основании, что «Орел да Кромы — первые воры», — или шуянину — на
том основании, что он «в Питере бывал, на полу сыпал и тут не упал», но наконец предпочел орловца, потому что он принадлежал к древнему роду «Проломленных Голов».
В
то время как глуповцы с тоскою перешептывались, припоминая, на
ком из них более накопилось недоимки, к сборщику незаметно подъехали столь известные обывателям градоначальнические дрожки. Не успели обыватели оглянуться, как из экипажа выскочил Байбаков, а следом за ним в виду всей толпы очутился точь-в-точь такой же градоначальник, как и
тот, который за минуту перед
тем был привезен в телеге исправником! Глуповцы так и остолбенели.
— И с чего тебе, паскуде, такое смехотворное дело в голову взбрело? и
кто тебя, паскуду,
тому делу научил? — продолжала допрашивать Лядоховская, не обращая внимания на Амалькин ответ.
Тогда поймали Матренку Ноздрю и начали вежливенько топить ее в реке, требуя, чтоб она сказала,
кто ее, сущую бездельницу и воровку, на воровство научил и
кто в
том деле ей пособлял?
В
ту же ночь в бригадировом доме случился пожар, который, к счастию, успели потушить в самом начале. Сгорел только архив, в котором временно откармливалась к праздникам свинья. Натурально, возникло подозрение в поджоге, и пало оно не на
кого другого, а на Митьку. Узнали, что Митька напоил на съезжей сторожей и ночью отлучился неведомо куда. Преступника изловили и стали допрашивать с пристрастием, но он, как отъявленный вор и злодей, от всего отпирался.
Базары опустели, продавать было нечего, да и некому, потому что город обезлюдел. «Кои померли, — говорит летописец, — кои, обеспамятев, разбежались
кто куда». А бригадир между
тем все не прекращал своих беззаконий и купил Аленке новый драдедамовый [Драдедамовый — сделанный из особого тонкого шерстяного драпа (от франц. «drap des dames»).] платок. Сведавши об этом, глуповцы опять встревожились и целой громадой ввалили на бригадиров двор.
Услышав требование явиться, она как бы изумилась, но так как, в сущности, ей было все равно,"
кто ни поп —
тот батька",
то после минутного колебания она начала приподниматься, чтоб последовать за посланным.
Убытки редко
кем высчитывались, всякий старался прежде всего определить себе не
то, что он потерял, а
то, что у него есть.
На другой день поехали наперерез и, по счастью, встретили по дороге пастуха. Стали его спрашивать,
кто он таков и зачем по пустым местам шатается, и нет ли в
том шатании умысла. Пастух сначала оробел, но потом во всем повинился. Тогда его обыскали и нашли хлеба ломоть небольшой да лоскуток от онуч.
Как истинный администратор он различал два сорта сечения: сечение без рассмотрения и сечение с рассмотрением, и гордился
тем, что первый в ряду градоначальников ввел сечение с рассмотрением, тогда как все предшественники секли как попало и часто даже совсем не
тех,
кого следовало.
— Эй!
кто тут! выходи! — крикнул он таким голосом, что оловянные солдатики — и
те дрогнули.
Стрельцы позамялись: неладно им показалось выдавать
того,
кто в горькие минуты жизни был их утешителем; однако, после минутного колебания, решились исполнить и это требование начальства.
Одна пустая формальность, смысл которой был бы понятен лишь для
того,
кто ее испытывает!
Это, так сказать, апокалипсическое [Апока́липсис (греч. — откровение) — книга туманных пророчеств, написанная, по древнему преданию, одним из учеников Христа.] письмо, которое может понять только
тот,
кто его получает.
— Что же! пущай дурья порода натешится! — говорил он себе в утешение, —
кому от
того убыток!
Все это обнаруживало нечто таинственное, и хотя никто не спросил себя, какое
кому дело до
того, что градоначальник спит на леднике, а не в обыкновенной спальной, но всякий тревожился.
— Я — твое внутреннее слово! я послана объявить тебе свет Фавора, [Фаво́р — по евангельскому преданию, священная гора.] которого ты ищешь, сам
того не зная! — продолжала между
тем незнакомка, — но не спрашивай,
кто меня послал, потому что я и сама объявить о сем не умею!
На это могу сказать одно:
кто не верит в волшебные превращения,
тот пусть не читает летописи Глупова.
Если факты, до такой степени диковинные, не возбуждают ни в
ком недоверия,
то можно ли удивляться превращению столь обыкновенному, как
то, которое случилось с Грустиловым?
Кто знает, быть может, пустыня и представляет в его глазах именно
ту обстановку, которая изображает собой идеал человеческого общежития?
—
Кто хочет доказать, что любит меня, — глашал он, —
тот пусть отрубит указательный палец правой руки своей!
— Ежели есть на свете клеветники, тати, [Тать — вор.] злодеи и душегубцы (о чем и в указах неотступно публикуется), — продолжал градоначальник, —
то с чего же тебе, Ионке, на ум взбрело, чтоб им не быть? и
кто тебе такую власть дал, чтобы всех сих людей от природных их званий отставить и зауряд с добродетельными людьми в некоторое смеха достойное место, тобою «раем» продерзостно именуемое, включить?
Так, например, при Негодяеве упоминается о некоем дворянском сыне Ивашке Фарафонтьеве, который был посажен на цепь за
то, что говорил хульные слова, а слова
те в
том состояли, что"всем-де людям в еде равная потреба настоит, и кто-де ест много, пускай делится с
тем,
кто ест мало"."И, сидя на цепи, Ивашка умре", — прибавляет летописец.
Ибо, как я однажды сказал, ежели градоначальник будет палить без расчета,
то со временем ему даже не с
кем будет распорядиться…
6. Посему: ежели
кто из обывателей прегрешит,
то не тотчас такого усекновению предавать, но прилежно рассматривать, не простирается ли и на него российских законов действие и покровительство.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «
Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от
кого я пьян бывал!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? //
Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен,
кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен,
кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, //
Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «
Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —