Неточные совпадения
Случилось так, что и генеральша скоро после
того умерла, но выговорив, однако, в завещании обоим малюткам по тысяче рублей каждому «на их обучение, и чтобы все эти деньги были на них истрачены непременно, но с
тем, чтобы хватило вплоть до совершеннолетия, потому что слишком довольно и такой подачки для этаких детей, а если
кому угодно,
то пусть сам раскошеливается», и проч., и проч.
И если
кому обязаны были молодые люди своим воспитанием и образованием на всю свою жизнь,
то именно этому Ефиму Петровичу, благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких, какие редко встречаются.
Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чистый, лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения
кому бы
то ни было.
Я все помышлял о
том:
кто это за меня когда-нибудь помолится?
А коли нет крючьев, стало быть, и все побоку, значит, опять невероятно:
кто же меня тогда крючьями-то потащит, потому что если уж меня не потащат,
то что ж тогда будет, где же правда на свете?
Надо заметить, что Алеша, живя тогда в монастыре, был еще ничем не связан, мог выходить куда угодно хоть на целые дни, и если носил свой подрясник,
то добровольно, чтобы ни от
кого в монастыре не отличаться.
Монахи про него говорили, что он именно привязывается душой к
тому,
кто грешнее, и,
кто всех более грешен,
того он всех более и возлюбит.
Убеждение же в
том, что старец, почивши, доставит необычайную славу монастырю, царило в душе Алеши, может быть, даже сильнее, чем у
кого бы
то ни было в монастыре.
Если
кто из этих тяжущихся и пререкающихся мог смотреть серьезно на этот съезд,
то, без сомнения, один только брат Дмитрий; остальные же все придут из целей легкомысленных и для старца, может быть, оскорбительных — вот что понимал Алеша.
— Это я на него, на него! — указала она на Алешу, с детской досадой на себя за
то, что не вытерпела и рассмеялась.
Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего на шаг позади старца,
тот заметил бы в его лице быструю краску, в один миг залившую его щеки. Глаза его сверкнули и потупились.
— Мне сегодня необыкновенно легче, но я уже знаю, что это всего лишь минута. Я мою болезнь теперь безошибочно понимаю. Если же я вам кажусь столь веселым,
то ничем и никогда не могли вы меня столь обрадовать, как сделав такое замечание. Ибо для счастия созданы люди, и
кто вполне счастлив,
тот прямо удостоен сказать себе: «Я выполнил завет Божий на сей земле». Все праведные, все святые, все святые мученики были все счастливы.
— О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите. А между
тем счастие, счастие — где оно?
Кто может сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня еще раз вас видеть,
то выслушайте всё, что я вам прошлый раз не договорила, не посмела сказать, всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю… — И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между
тем я двух дней не в состоянии прожить ни с
кем в одной комнате, о чем знаю из опыта.
А Дмитрий Федорович хочет эту крепость золотым ключом отпереть, для чего он теперь надо мной и куражится, хочет с меня денег сорвать, а пока уж тысячи на эту обольстительницу просорил; на
то и деньги занимает беспрерывно, и, между прочим, у
кого, как вы думаете?
Вот в эти-то мгновения он и любил, чтобы подле, поблизости, пожалуй хоть и не в
той комнате, а во флигеле, был такой человек, преданный, твердый, совсем не такой, как он, не развратный, который хотя бы все это совершающееся беспутство и видел и знал все тайны, но все же из преданности допускал бы это все, не противился, главное — не укорял и ничем бы не грозил, ни в сем веке, ни в будущем; а в случае нужды так бы и защитил его, — от
кого?
В нем симпатия к этой несчастной обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя он бы не перенес, от
кого бы
то ни шло, даже худого намека о ней и тотчас бы возразил обидчику.
С
тех пор многие годы он ни разу о своем ребенке не упомянул, да и Марфа Игнатьевна ни разу при нем про ребенка своего не вспоминала, а когда с
кем случалось говорить о своем «деточке»,
то говорила шепотом, хотя бы тут и не было Григория Васильевича.
Одному барчонку пришел вдруг в голову совершенно эксцентрический вопрос на невозможную
тему: «Можно ли, дескать, хотя
кому бы
то ни было, счесть такого зверя за женщину, вот хоть бы теперь, и проч.».
Впоследствии Федор Павлович клятвенно уверял, что тогда и он вместе со всеми ушел; может быть, так именно и было, никто этого не знает наверно и никогда не знал, но месяцев через пять или шесть все в городе заговорили с искренним и чрезвычайным негодованием о
том, что Лизавета ходит беременная, спрашивали и доискивались: чей грех,
кто обидчик?
«Она сама, низкая, виновата», — говорил он утвердительно, а обидчиком был не
кто иной, как «Карп с винтом» (так назывался один известный тогда городу страшный арестант, к
тому времени бежавший из губернского острога и в нашем городе тайком проживавший).
А впрочем, что у
кого болит,
тот о
том и говорит.
— Нет, не далеко, — с жаром проговорил Алеша. (Видимо, эта мысль давно уже в нем была.) — Всё одни и
те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это дело, но это всё одно и
то же, совершенно однородное.
Кто ступил на нижнюю ступеньку,
тот все равно непременно вступит и на верхнюю.
С татарина поганого
кто же станет спрашивать, Григорий Васильевич, хотя бы и в небесах, за
то, что он не христианином родился, и
кто же станет его за это наказывать, рассуждая, что с одного вола двух шкур не дерут.
— Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать только о
том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет!
Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет? Я в последний раз!
— Жаль. Черт возьми, что б я после
того сделал с
тем,
кто первый выдумал Бога! Повесить его мало на горькой осине.
Он застал нас тогда в отчаянии, в муках, оставленную
тем,
кого мы так любили… да ведь она утопиться тогда хотела, ведь старик этот спас ее, спас ее!
И вот слышу, ты идешь, — Господи, точно слетело что на меня вдруг: да ведь есть же, стало быть, человек, которого и я люблю, ведь вот он, вот
тот человечек, братишка мой милый,
кого я всех больше на свете люблю и
кого я единственно люблю!
Но старшие и опытнейшие из братии стояли на своем, рассуждая, что «
кто искренно вошел в эти стены, чтобы спастись, для
тех все эти послушания и подвиги окажутся несомненно спасительными и принесут им великую пользу;
кто же, напротив, тяготится и ропщет,
тот все равно как бы и не инок и напрасно только пришел в монастырь, такому место в миру.
Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о
том,
кого оставил в монастыре на одре смерти и
кого чтил выше всех на свете.
Поминайте их на молитве тако: спаси всех, Господи, за
кого некому помолиться, спаси и
тех,
кто не хочет тебе молиться.
Противник этот был чрезвычайно опасный, несмотря на
то, что он, как молчальник, почти и не говорил ни с
кем ни слова.
— У
кого же у
тех? — робко осведомился монашек.
— Видишь. Непременно иди. Не печалься. Знай, что не умру без
того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо любишь меня. А теперь пока иди к
тем,
кому обещал.
— Монах на монастырь просит, знал к
кому прийти! — громко между
тем проговорила стоявшая в левом углу девица. Но господин, подбежавший к Алеше, мигом повернулся к ней на каблуках и взволнованным срывающимся каким-то голосом ей ответил...
— Отменно умею понимать-с, — тотчас же отрезал господин, давая знать, что ему и без
того известно,
кто он такой. — Штабс я капитан-с Снегирев-с, в свою очередь; но все же желательно узнать, что именно побудило…
Кто любит
кого,
тот и люби
того.
Еще хуже
того, если он не убьет, а лишь только меня искалечит: работать нельзя, а рот-то все-таки остается,
кто ж его накормит тогда, мой рот, и
кто ж их-то всех тогда накормит-с?
Вот и думаю, если уж и купец меня сгонит,
то что тогда, у
кого заработаю?
У меня в К-ской губернии адвокат есть знакомый-с, с детства приятель-с, передавали мне чрез верного человека, что если приеду,
то он мне у себя на конторе место письмоводителя будто бы даст-с, так ведь,
кто его знает, может, и даст…
— Да, Lise, вот давеча ваш вопрос: нет ли в нас презрения к
тому несчастному, что мы так душу его анатомируем, — этот вопрос мученический… видите, я никак не умею это выразить, но у
кого такие вопросы являются,
тот сам способен страдать. Сидя в креслах, вы уж и теперь должны были много передумать…
— Это чтобы стих-с,
то это существенный вздор-с. Рассудите сами:
кто же на свете в рифму говорит? И если бы мы стали все в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства,
то много ли бы мы насказали-с? Стихи не дело, Марья Кондратьевна.
Я не знаю,
кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и
тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это?
Реши же сам,
кто был прав: ты или
тот, который тогда вопрошал тебя?
И тогда уже мы и достроим их башню, ибо достроит
тот,
кто накормит, а накормим лишь мы, во имя твое, и солжем, что во имя твое.
Приняв «хлебы», ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе — это: «пред
кем преклониться?» Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее
того, пред
кем преклониться.
Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти
того,
кому бы передать поскорее
тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается.
Но овладевает свободой людей лишь
тот,
кто успокоит их совесть.
И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это
кто же:
тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Столь уважая его, ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал, — и это
кто же,
тот, который возлюбил его более самого себя!
Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле,
то есть: пред
кем преклониться,
кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей.