Неточные совпадения
На
этой чашке портрет отца нынешних владельцев дома, Платона Висленева, а часовая стрелка стоит на моменте его смерти.
С тех
пор часы
эти не идут в течение целых восемнадцати лет.
— Да куда, странничек, бежать-то?
Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч, не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а мы
с тобой себе-то хотя, давай, не будем лгать: мы, когда надо было учиться, свистели; когда
пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
— Ах, полно бога ради, цена, которую они платят, мне ровесница. Синтянин,
с тех
пор как выехали Гриневичи, платит за
этот дом шестьсот рублей, не я же стану набавлять на них…
С какой стати?
«Человек
с письмом! — думал он, —
это, конечно, ей помешало что-нибудь очень серьезное. Черт бы побрал все
эти препятствия в такую
пору, когда все больше чем когда-нибудь висит на волоске».
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых же
порах, через год или два, быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу… и я во всем
этом непременно бы успела, но я еще была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь… хотела жить не для себя… я тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой муж
с первого же дня нашей свадьбы был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
— Ну, Бог
с тобой!.. А как же
это?.. — заговорил он, не зная что спросить. — Да!.. Зачем же они поехали в такую
пору?
—
С каких
это пор? Вы, кажется,
с ним вчера соглашались?
В жизни его было только одно лишение: Горданов не знал родных ласк и не видал, как цветут его родные липы, но он об
этом и не заботился: он
с отроческой своей
поры был всегда занят самыми серьезными мыслями, при которых нежные чувства не получали места.
Не признающей брака Казимире вдруг стала угрожать родительская власть, и потому, когда Казимира сказала: «Князь, сделайте дружбу, женитесь на мне и дайте мне свободу», — князь не задумался ни на одну минуту, а Казимира Швернотская сделалась княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской, что уже само по себе нечто значило, но если к
этому прибавить красоту, ум, расчетливость, бесстыдство, ловкость и наглость,
с которою Казимира на первых же
порах сумела истребовать
с князя обязательство на значительное годовое содержание и вексель во сто тысяч, «за то, чтобы жить, не марая его имени», то, конечно, надо сказать, что княгиня устроилась недурно.
Рядом
с этим же кабинетиком, служившим в одно и то же время и спальней Иосафу Платоновичу, была детская, далее столовая и за ней будуар Алины, из которого была проделана дверь, о существовании которой Висленев не подозревал до тех
пор, пока не стал доискиваться: куда исчезает из дома его жена, не выходя дверьми, а улетая инуде.
Пьяный Висленев забредил на
эту ноту, и «злая тварь», которая до сей
поры была только немножко мила «в сравненьи
с тварью злейшей», стала уже казаться ему даже совсем милою, даже очень милою. Ему стала мерещиться даже возможность восстановления семейного счастия.
— Я люблю воскресить… понимаешь, воззвать к жизни, и потому
с тех
пор, как
эта женщина не скрывает от меня, что она тяготится своим прошедшим и… и…
— Ну, и что же
с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж
это такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет
пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
Это несчастье Висленева чуть
с ума не свело, но уже зато
с тех
пор о победах над Александрой Ивановной они даже и в шутку не шутили, а Висленев никогда не произносил ее имени, а называл свою прежнюю любовь просто: «
эта проклятая баба».
В домике у них всего было две квартиры,
с которых
с обеих выходило доходца в месяц рублей двенадцать, да и то одна под
эту пору пустовала, а за другую Спиридонов месяца три уже не платил.
Какой
это человек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в ту
пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седой
с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем не росли, а так только щетинка между желтых рябин кое-где торчала; простые женщины-крестьянки и те его ужасались…
Ни Лариса, ни Подозеров, ни Горданов и Висленев не трогались, но в
эту минуту вдруг сильным
порывом распахнулась калитка и на двор влетели отец Евангел и майор Форов,
с огромной палкой в руке и вечною толстою папироскою во рту.
Лара опять метнулась к двери, которая вела в столовую, где спала тетка, и…
с незнакомым до сих
пор чувством страстного замирания сердца притворила
эту дверь.
Все нарушение обета, данного мною моему мужу, заключается в одном, и я
этого не скрою: во мне…
с той роковой
поры, как я люблю… живет неодолимое упование, что
этот человек будет мой, а я его…
В таком положении застала ее Вера, вставшая, по обыкновению своему, очень рано и к
этой поре уже возвратившаяся
с своей далекой утренней прогулки.
Об отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого майора, а между тем в положении всех
этих лиц произошли значительные перемены
с тех
пор, как мы расстались
с ними в конце третьей части нашего романа.
Майор отвечал ей тем же, и хотя они друг
с другом ни о чем не условливались и в любви друг другу не объяснялись, но когда майор стал, к концу кампании, на ноги, они
с Катериной Астафьевной очутились вместе, сначала под обозною фурой, потом в татарской мазанке, потом на постоялом дворе, а там уже так и закочевали вдвоем по городам и городишкам, куда гоняла майора служба, до тех
пор, пока он, наконец, вылетел из
этой службы по поводу той же Катерины Астафьевны.
Майор дал ямщику полтину и покатил далее
с Катериной Астафьевной и
с Драдедамом, которого оба они стали
с той
поры любить и холить, как за достоинство
этой доброй и умной собаки, так и за то, что она была для них воспоминанием такого оригинального и теплого прощанья
с простосердечными друзьями.
И
с тех
пор она начала нежно за ним ухаживать и положила в сердце своем надежду «привести его к Богу»; но
это ей никогда не удавалось и не удалось до сих
пор.
С тех
пор Михаил Андреевич сделался хозяином Казимириных апартаментов и опекуном жизни «маленькой княгини»; но все
это ограничивалось для него лишь правом беседовать
с нею вдвоем, целовать ее ручки, щекотать перышком ее шейку и платить ее большие, большие расходы по счетам, шедшим через руки Кишенского и непомерно возраставшим от его прикосновения.
С одной стороны угрожающий по
этому случаю скандал, а
с другой — подрыв кредита раздражал его безмерно, и смущенный старик доверял свою досаду одной Казимире, но та на
эту пору тоже не находила у себя для него запаса утешений.
Кто (как мы), долго не видя Висленева, увидал бы его в
эту минуту, или вообще увидал бы его
с тех
пор, как он выскочил из фиакра, подав руку траурной Бодростиной и сопровождал ее, неся за нею шаль, тот нашел бы в нем ужасную перемену: темя его еще более проредело, нос вытянулся, и на бледных щеках обозначались красноватые, как будто наинъекцированные кармином жилки; глаза его точно сейчас только проснулись, и в них было какое-то смущение, смешанное
с робостью и риском на «авось вынесет», на «была не была».
Прочитав
эти письма по возвращении
с Висленевым из спиритической беседы, Глафира Васильевна уже не спала, и шум рано просыпающегося квартала не обеспокоил ее, а напротив, был ей даже приятен: живая натура
этой женщины требовала не сна, а деятельности, и притом, может быть, такой кипучей, какой Глафира Бодростина до сих
пор не оказывала ни разу.
Он припомнил все, что он вынес, — конечно не во всю свою жизнь, — нет;
это было бы слишком много, да и напрасно, потому что все претерпенное им в Петербурге, до бегства по оброку в провинцию, он уже давно позабыл и, вероятно, даже считал несуществовавшим, как позабыл и считал никогда не существовавшим происшествие
с гордановским портфелем, до сих
пор ничем не оконченное и как будто позабытое самим Гордановым; и зеленое платье… странное зеленое платье, которое бросило в окно выпавший из рук его нож…
Как человек, ведущий постоянную большую игру, он давно пустил все
это насмарку; но неудач, которые преследовали его
с той
поры, как он встретил в чужих краях Глафиру, он не мог забыть ни на минуту.
— Ну уж я вам не могу отвечать, как
это сделать, и от кого
это зависит, и сколько он еще может прожить, — небрежно молвила Глафира, и
с тех
пор не сказала Висленеву более ни одного положительного слова, а только, по его выражению, все «упорно стояла на браке».
Мешая русские слова
с немецкими, он высказывал свои опасения за судьбу оставшейся на станции своей сопутницы, но его никто не понимал и в ответ на все его моления, жалобы и
порывы вскочить немецкий кондуктор,
с длинным лицом, похожим на гороховую колбасу, присаживал его мощною рукой на место и приговаривал: «Seien Sie ruhig», [Успокойтесь (нем.).] и затем продолжал вести вполголоса беседу
с теми из пассажиров, которые проснулись и любопытно наблюдали
эту сцену.
Глафира при
этом воспоминании даже вся покраснела, сжала кулаки и, скрипнув зубами, почувствовала неодолимое и страстное желание впиться своими пальцами в его шею и задушить его, как она едва
этого не сделала полгода тому назад в Москве, при воспоминании, что он не только убил душевно ее самое, но и старался физически убить Подозерова, единственного человека, чья нравственная чистота влекла ее
порой к примирению
с оскорбленным ею и отворачивающимся от нее человеческим миром.
Это достойное небольшого внимания лицо до сих
пор еще почти не появлялось в нашей повести, хотя имя его упоминали и Глафира, и Горданов, и Подозеров, последний даже обращался однажды к Григорью Васильевичу
с просьбой «принять его на какую-нибудь службу, хоть, например, в писаря, в его департамент».
Муж Александры Ивановны в
эту пору сделался особенно приязнен
с Катериной Астафьевной, охотнее всех выслушивал ее неудовольствия на «глупый характер» Ларисы и, действительно, сочувствовал положению Подозерова.
Предпочтение, которое Катерина Астафьевна оказывала в
эту пору разговорам
с генералом, подвигнуло и его принять участие в заботах о судьбе новобрачных, и Иван Демьянович, вытребовав к себе в одно прекрасное утро майоршу, сообщил ей, что один петербургский генерал, именно тот самый, у которого Глафира искала защиты от Горданова, Кишенского и компании, купил в их губернии прекрасное имение и по знакомству
с Иваном Демьяновичем просил его рекомендовать из местных людей основательного и честного человека и поставить его немедленно в том имении управителем.
— Нет, я думаю-с, и по самому зрелому размышлению не верю в вашу добродетель. Тсс… тсс… тсс!.. позвольте мне договорить. Я всегда имел большое доверие к женщинам простого, естественного взгляда на жизнь и никогда в
этом не каялся. Брехливая собачка чаше всего только полает, а молчаливая тяпнет там, где и сама не думает; а вы ведь весь свой век все отмалчиваетесь и до сих
пор вот тупите глазки, точно находитесь в том возрасте, когда верят, что детей нянька в фартучке приносит.
Бодростиной настала новая забота успокоивать Ропшина, что в
эту пору уже было далеко не так легко, как во время оно, потому что теперь Ропшин страшился не того, что его прогонят
с места, а ему грозила серьезная опасность повозить тачку в Нерчинских рудниках.
Александра Ивановна Синтянина едва только через несколько дней после происшествия узнала об исчезновении Ларисы и Форовой, и то весть об
этом пришла на хутор чрез отца Евангела, который, долго не видя майора, ходил осведомляться о нем, но его не видал, а только узнал о том, что все разъехались, и что сам майор как ушел провожать жену,
с той
поры еще не бывал назад.
Эффект, произведенный
этою новостью, был чрезвычайный: генерал, жена его, майор и отец Евангел безмолвствовали и ждали пояснения
с очевидным страхом. Бодростин им рассказывал, что обращенный на правую стезю Горданов возгнушался своего безнравственного поведения и в
порыве покаяния оставил бедную Лару, сам упрашивая ее вернуться к ее законным обязанностям.
Укорять или порицать людей за нежелание перемениться и исправиться стало любимою темой Глафиры
с тех
пор, как она сама решилась считать себя и изменившеюся, и исправившеюся, благо ей
это было так легко и так доступно.
Все остальное как вымерло, и на пустую деревню
с нагорья светили лишь праздничные огни двухэтажных господских палат и оттуда же сквозь открытые форточки окон неслись
с высоких гор звуки пиршествующей музыки, исполнявшей на
эту пору известный хор из «Роберта...
И оба они выздоровели, и началась
с тех
пор между ними новая распря: Бодросткн, которого опять произвели за храбрость в офицеры, давал Сиду и отпускную, и деньги, и землю, но Сид Тимофеевич все
это с гордостию отверг.
—
Этого только недоставало! — прошептал, холодея, Горданов, и, хватая себя за голову, он упал совсем одетый в постель и уткнул голову в подушки, зарыдав впервые
с тех
пор, как стал себя помнить.
— Да-с; подбираемся-с, подбираемся… и заметьте-с, что довольно дружно один за другим. А ведь в существе нечему здесь много и удивляться: всему
этому так надлежало и быть: жили, жили долго и наступила
пора давать другим место жить.
Это всегда так бывает, что смерти вдруг так и хлынут, будто мешок прорвется. Катерина же Астафьевна, знаете, женщина тучная,
с сердцем нетерпячим… приехала к нам как раз во время похорон Веры, узнала, что муж в тюрьме, и повезла ногой и руку повесила.
Трафилось так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их не собрался, и буде вы себе теперь
это привели на память, то представьте же, что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад
с кожевенным товаром и купил в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена, так как, помните, сама не раз ему говорила, что „придет-де та
пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют“.