Неточные совпадения
Доходили
такие слухи и до
самой вдовы, и она их, по общему мнению, опровергала очень слабо: старушка имела в виду, что эти толки ей не повредят.
Флора не плакала и не убивалась при материном гробе, и поцеловала лоб и руку покойницы с
таким спокойствием, как будто здесь вовсе и не шло дело о разлуке. Да оно и в
самом деле не имело для Флоры значения разлуки: они с матерью шли друг за другом.
Говорили, что это для нее
самой служит развлечением,
так как двое собственных ее детей, которых она имела в первые годы замужества, умерли в колыбельном возрасте.
—
Так я
сам лучше поблагодаря и не приму?
Во флигеле, построенном в глубине двора Висленевых и выходящем одною стороной в старый, густой сад, оканчивающийся крутым обрывом над Окою, живет
сама собственница дома, Лариса Платоновна Висленева, сестра знакомого нам Иосафа Платоновича Висленева, от которого
так отступнически отреклась Александра Ивановна.
— Да, он здесь, то есть здесь в городе, мы вместе приехали, но он остановился в гостинице. Я
сам не думал быть сюда
так скоро, но случайные обстоятельства выгнали нас из Москвы раньше, чем мы собирались. Ты, однако, не будешь на меня сердиться, что я этак сюрпризом к тебе нагрянул?
— То есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то
такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам
самые глупые согласия на поземельные разверстки, и
так разверстался, что имение теперь гроша не стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
— А неприятна,
так и не надо, но только как бы она
сама не заехала.
— Представь, что ведь в
самом деле это было почти
так.
— Да, очень тебе благодарен! Я и
сам когда-то
так рассуждал, а теперь не рассуждаю, и знаю, что это содержания требует.
— Да, шути-ка ты «опыт». Запрягся бы ты
сам в
такой опыт!
— И наверно соврал бы; потому что
сам точно
так же, подлец, думает. Ты хочешь быть добр и честен?
—
Самое лучшее, конечно, это вести речь
так, как вы изволите вести, то есть заставлять высказываться других, ничем не выдавая себя, — ответил ей с улыбкой Горданов.
— Я стою за
самую широкую эмансипацию женщин в отношении труда; я даже думаю, что со стороны мужчин будет очень благоразумно свалить всю работу женщинам, но я, конечно, не позволю себе называть это эмансипацией и не могу согласиться, что эта штука впервые выкинута с женщинами
так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит не им.
— Покрепись, Ларушка, покрепись, подожди! У меня все это настраивается, и прежде бог даст хорошенько подкуемся, а тогда уж для всех и во всех отношениях пойдет не та музыка. А теперь покуда прощай, — добавил он, вставая и целуя Ларису в лоб, а
сам подумал про себя: «Тьфу, черт возьми, что это
такое выходит! Хотел у ней попросить, а вместо того ей же еще наобещал».
«Сестра не спит еще, — подумал Висленев. — Бедняжка!.. Славная она, кажется, девушка… только никакого в ней направления нет… а вправду, черт возьми, и нужно ли женщинам направление? Правила, я думаю, нужнее. Это
так и было: прежде ценили в женщинах хорошие правила, а нынче направление… мне, по правде сказать, в этом случае старина гораздо больше нравится. Правила, это нечто твердое, верное,
само себя берегущее и
само за себя ответствуюшее, а направление… это: день мой — век мой.
«Это никуда не годится, — решил он. — Зачем мне огонь? В саду может кто-нибудь быть, и ему все будет видно ко мне в окно, что я делаю! Теперь ночь, это правда, но
самые неожиданные случайности часто выдавали
самые верно рассчитанные предприятия. Положим, я могу опустить штору, но все-таки будет известно, что я просыпался и что у меня был огонь… тень может все выдать, надо бояться и тени».
— Ну, да я испугался и
сам! — заговорил, оправляясь, Висленев. — Они подняли здесь
такой содом, что мертвый бы впал в ужас.
— Ну да! А это ложь. На
самом деле я
так же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это и есть твой долг, который ты должен мне заплатить, и тогда будет мне хорошо, а тебе в особенности… Надеюсь, что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
— Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к архивной пыли прошлого, печально то лишь, что все, что было
так легко холодной и нелюбящей жене, то оказалось невозможным для
самой страстной одалиски: фонды мои стоят плохо и мне грозит беда.
Если ты захочешь меня видеть, то ты будешь действовать
так, как я говорю, и если будешь действовать
так, то вот моя рука тебе, что Бодростин будет у тебя
сам и будет всем хорошо, а тебе в особенности…
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет в деревню, то, верно,
сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич
такой нецеремонливый, что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только то, что старик выйдет любезнее тебя.
Так, знаешь: «а-а-а-а!» — как будто она хочет кого-то удержать над
самою пропастью, и вдруг… смотрю, уж свечи на полу, и, когда я нагнулась, чтобы поднять их, потому что она не обращала на них внимания, кажется, я слышала слово…
— Да ведь вы же Подозерову об этом говорили. И вы
сам и еще, милостивый государь, за
такое дело взялись?.. Нехорошо!..
— Отчего же?
Самая глупая повесть все-таки интереснее, чем трактат о бревне, упавшем и никого не убившем.
Возвратясь в Петербург после трехлетнего отсутствия, Горданов был уверен, что здесь в это время весь хаос понятий уже поосел и поулегся, —
так он судил по рассказам приезжих и по тону печати, но стройность, ясность и порядок, которые он застал здесь на
самом деле, превзошел его ожидания и поразили его.
Ванскок стояла посреди комнаты на том
самом месте, где ее обнял Горданов; маленькая, коренастая фигура Помадной банки
так прикипела к полу всем своим дном, лицо ее было покрыто яркою краской негодования, вывороченные губы широко раскрылись, глаза пылали гневом и искри лись, а руки, вытянувшись судорожно, замерли в том напряжении, которым она отбросила от себя Павла Николаевича.
— Конечно, свежая рана, — и
так уже много всякой дряни выплывает наружу, а еще как если мы
сами станем себя разоблачать, тогда…
Горданов
так и залился
самым беззаботным, ребяческим смехом, глядя, как Ванскок ползла, умащивалась и помещала свой «яшшик».
Висленев даже мог улучшить свое положение, написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда не приходило в голову даже в то время, когда его питала Ванскок, а теперь… теперь
самый жизнелюбивый человек мог бы свободно поручиться головой, что Висленев
так и дойдет до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если бы… если бы он не потребовался во всесожжение другу своему Павлу Николаевичу Горданову.
— Очень может быть, я даже и
сама уверена, что надувают, но по крайней мере
так говорят, и потому надо этому помогать, а к тому же есть другая новость: возвратился Горданов и он теперь здесь и кается.
— Да, но она все-таки может не понравиться, или круп недостаточно жирен, или шея толста, а я то же
самое количество жира да хотел бы расположить иначе, и тогда она и будет отвечать требованиям. Вот для этого берут коня и выпотняют его, то есть перекладывают жир с шеи на круп, с крупа на ребро и т. п. Это надо поделать еще и с твоею прекрасною статьей, — ее надо выпотнить.
— О, разумеется! Я знаю, что вы человек умный, но только позвольте вам по-старому, по-дружески сказать, что ведь никто и не делает
так легкомысленно
самых опрометчивых глупостей, как умные люди.
— Поэтому я хочу сделать себе нужные мне двадцать пять тысяч
сам, при вашем, однако, посредстве, но при
таком посредстве, которое вам будет не менее выгодно, чем мне.
— Хорошо!
Так откровенно говоря, мы пойдем очень скоро. Вы
сами не можете жениться на дорогой вам женщине, потому что вы женаты.
— Да; это все
так, — сказала она, — но ведь надо же дать что-нибудь и ему
самому.
Нет, я вам передам
такого человека, который
сам пуще отца родного будет об этом убиваться.
Если вы согласны дать мне девять тысяч рублей, я вам сейчас же представлю ясные доказательства, что вы через неделю, много через десять дней, можете быть обвенчаны с
самым удобнейшим для вас человеком и, вдобавок, приобретете от этого брака хотя не очень большие, но все-таки относительно довольно значительные денежные выгоды, которые во всяком случае далеко с избытком вознаградят вас за то, что вы мне за этого господина заплатите.
Видясь с нею после этого в течение нескольких дней в № 7 квартиры Кишенского, где была семейная половина этого почтенного джентльмена, Горданов убедился, что он сдает Висленева в
такие ежовые рукавицы, что даже после того ему
самому, Горданову, становилось знакомым чувство, близкое к состраданию, когда он смотрел на бодрого и не знавшего устали Висленева, который корпел над неустанною работой по разрушению «василетемновского направления», тогда как его
самого уже затемнили и перетемнили.
Поличье, отобранное у Висленева, было
самого ничтожного свойства и арест его был очень не строг,
так что Алине Дмитриевне Фигуриной не стоило никаких особенных затруднений устроить свидание с арестантом, а потом было еще легче ввести его в суть дела и потребовать от него услуги за услугу, брака за сбережение его сочинения, которое находится тут же, в части, в кармане Алины, и сейчас может быть предъявлено, после чего Висленеву уже не будет никакого спасения.
Сам священник, которому надлежало совершить брак, был обманут: ему было сказано, что предстоящий брак, конечно, юридически вполне законный, имеет, однако, свою романическую сторону, которая требует некоторого снисхождения, и священник, осторожно обсуждая каждый свой шаг, сделал только
самые возможные снисхождения, но при всем том, перевенчал Висленева с Фигуриной, после долго не знал покоя:
так невообразимо странен и необъясним вышел брак их.
Положение было рискованное: жених каждую минуту мог упасть в обморок, и тогда бог весть какой все могло принять оборот. Этого опасалась даже
сама невеста, скрывавшая, впрочем, мастерски свое беспокойство. Но как часто бывает, что в больших горестях человеку дает силу новый удар,
так случилось и здесь: когда священник, глядя в глаза Висленеву, спросил его: «имаши ли благое произволение поять себе сию Елену в жену?» Иосаф Платонович выпрямился от острой боли в сердце и дал робким шепотом утвердительный ответ.
Наконец Иосаф Платонович узнал хорошо и эту дверь; знал он и все остальное, и все это сносил тем легче, что
сам он постоянно уверял себя, что его женитьба — не настоящая женитьба, что это только
так себе, уступка чему-то.
— Что? — заговорил он. — Вспомни-ка, как ты
сам стегал людей и жарил за противодействие женам? Вспомни-ка, милый друг, вспомни все это, да примерь на себя. Хорошо тебе будет, как твои прецеденты-то в суде
так и замрут при закрытых дверях, а в газетах пойдут тебя жарить? Оправдываться, что ли, станешь?
— Я это знаю, — уронил Висленев, — и
сам встал с своего места, налил себе
сам стакан воды,
так же жадно выпил ее глотками, погонявшими глоток, и, вздохнув, быстро сбросил с себя пиджак, расстегнул жилет и лег на диван.
—
Так прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще раз на твоих рысаках к ним, к этим подлецам, пока они не уехали на своих рысаках на пуант любоваться солнцем, и скажи им, что дело не подается ни на шаг, что они могут делать со мной, что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в рабочий дом, словом, куда только могут, но я не припишу на себя более ни одной лишней копейки долга; я не стану себя застраховывать, потому что не хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил голос и, весь побагровев, прохрипел)… и уж наверное никогда не коснуся собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей быть опорой и от которой
сам удалил себя, благодаря… благодаря… окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке…
Путь, на который обратился Горданов, был тот же
самый, с которого он только что возвратился. Павел Николаевич действительно возвратился к Кишенскому и Алине, и был
таким горячим защитником Висленева, что Иосаф Платонович в данном случае даже и не мог бы пожелать себе лучшего адвоката пред его тиранами.
Он доказывал Кишенскому, что поступки его с Висленевым превосходят всякую меру человеческой подлости; что терпение жертвы их, очевидно, перепилено, что это нерасчетливо и глупо доводить человека до отчаяния, потому что человек без надежды на спасение готов на все, и что Висленев теперь именно в
таком состоянии, что он из мести и отчаяния может пойти и
сам обвинить себя неведомо в каких преступлениях, лишь бы предать себя в руки правосудия, отомстя тем и Кишенскому, и жене.
— Разумеется! Ничего более и не нужно, как передышку. Кто вам говорит, чтобы вы его выпустили как птицу на волю? Уж наверно не я стану вам это предлагать, да и он уже
так загонялся, что
сам этого не требует, но дайте же ему передохнуть, чтоб он опять вам пригодился. Пусть он станет хоть немножко на ноги, и тогда мы опять его примахнем.
Данка уговорила Ципри-Кипри доплатить, без ведома мужа, всю убыточную разницу с тем, что после, когда
таким образом будет доказана честность и стойкость Ципри-Кипри, Данка склонит своего мужа оказать еще больший кредит
самой Ципри-Кипри, и тогда Данка
сама пойдет с нею в желаемую компанию, и они
сами, две женщины, поведут дело без мужей и, заручившись сугубым кредитом, наконец обманут мужа Данки.