Неточные совпадения
— В
таком случае, я
сам пойду к ней, — воскликнул Аркадий с новым приливом великодушных чувств и вскочил со стула. — Я ей растолкую, что ей нечего меня стыдиться.
— Точно, точно.
Так этот лекарь его отец. Гм! — Павел Петрович повел усами. — Ну, а
сам господин Базаров, собственно, что
такое? — спросил он с расстановкой.
Аркадий с сожалением посмотрел на дядю, и Николай Петрович украдкой пожал плечом.
Сам Павел Петрович почувствовал, что сострил неудачно, и заговорил о хозяйстве и о новом управляющем, который накануне приходил к нему жаловаться, что работник Фома «дибоширничает» и от рук отбился. «
Такой уж он Езоп, — сказал он между прочим, — всюду протестовал себя [Протестовал себя — зарекомендовал, показал себя.] дурным человеком; поживет и с глупостью отойдет».
— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без этого, видно, нельзя; только вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел,
так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я
сам начинаю думать, что она точно спета.
— А хоть бы и
так? — воскликнул Базаров. — Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом — он русский, а разве я
сам не русский?
— Что ж, коли он заслуживает презрения! Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем
самым народным духом, во имя которого вы
так ратуете?
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши,
так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда
самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад
самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
—
Так, — перебил Павел Петрович, —
так: вы во всем этом убедились и решились
сами ни за что серьезно не приниматься.
Ему вдруг стало досадно на
самого себя, зачем он
так распространился перед этим барином.
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд,
так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в
самом деле, прежде они просто были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
Он имел о себе
самое высокое мнение; тщеславие его не знало границ, но он держался просто, глядел одобрительно, слушал снисходительно и
так добродушно смеялся, что на первых порах мог даже прослыть за «чудного малого».
— И так-таки у вас ни капельки художественного смысла нет? — промолвила она, облокотясь на стол и этим
самым движением приблизив свое лицо к Базарову. — Как же вы это без него обходитесь?
Аркадия в особенности поразила последняя часть сонаты, та часть, в которой, посреди пленительной веселости беспечного напева, внезапно возникают порывы
такой горестной, почти трагической скорби… Но мысли, возбужденные в нем звуками Моцарта, относились не к Кате. Глядя на нее, он только подумал: «А ведь недурно играет эта барышня, и
сама она недурна».
— Это не в моих привычках. Разве вы не знаете
сами, что изящная сторона жизни мне недоступна, та сторона, которою вы
так дорожите?
— Оттого, что вы
сами мне сказали, что скучаете только тогда, когда ваш порядок нарушается. Вы
так непогрешительно правильно устроили вашу жизнь, что в ней не может быть места ни скуке, ни тоске… никаким тяжелым чувствам.
— В
самом деле? Ну, теперь я понимаю, почему мы сошлись с вами; ведь и вы
такой же, как я.
— Мы говорили с вами, кажется, о счастии. Я вам рассказывала о
самой себе. Кстати вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастием, то есть
таким, которым мы
сами обладаем? Отчего это? Иль вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?
— Вы знаете поговорку: «Там хорошо, где нас нет», — возразил Базаров, — притом же вы
сами сказали вчера, что вы не удовлетворены. А мне в голову, точно,
такие мысли не приходят.
— Зачем вы это говорите? Вы этому
сами не верите. Аркадий мог бы мне отвечать
так, а не вы.
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались
такою скромною деятельностью, и не
сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете
так, чтобы отделаться от меня, потому что вы не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я
сама была бедна и самолюбива, как вы; я прошла, может быть, через
такие же испытания, как и вы.
«Или?» — произнесла она вдруг, и остановилась, и тряхнула кудрями… Она увидела себя в зеркале; ее назад закинутая голова с таинственною улыбкой на полузакрытых, полураскрытых глазах и губах, казалось, говорила ей в этот миг что-то
такое, от чего она
сама смутилась…
— Ничего! поправимся. Одно скучно — мать у меня
такая сердобольная: коли брюха не отрастил да не ешь десять раз в день, она и убивается. Ну, отец ничего, тот
сам был везде, и в сите и в решете. Нет, нельзя курить, — прибавил он и швырнул сигарку в пыль дороги.
Теперь настало
такое время, — да и слава богу! — что каждый должен собственными руками пропитание себе доставать, на других нечего надеяться: надо трудиться
самому.
— Я только этим и горжусь.
Сам себя не сломал,
так и бабенка меня не сломает. Аминь! Кончено! Слова об этом больше от меня не услышишь.
— В
самом деле? Солнце меня, должно быть, распарило, да и малины нельзя
так много есть.
Нужно было разбирать враждующие стороны, кричать
самому до хрипоты, зная наперед, что к правильному решению все-таки прийти невозможно.
Он промучился до утра, но не прибег к искусству Базарова и, увидевшись с ним на следующий день, на его вопрос: «Зачем он не послал за ним?» — отвечал, весь еще бледный, но уже тщательно расчесанный и выбритый: «Ведь вы, помнится,
сами говорили, что не верите в медицину?»
Так проходили дни.
— Что же касается до
самых условий поединка, но
так как у нас секундантов не будет, — ибо где ж их взять?
— Кто ж его знает! — ответил Базаров, — всего вероятнее, что ничего не думает. — Русский мужик — это тот
самый таинственный незнакомец, о котором некогда
так много толковала госпожа Ратклифф. [Госпожа Ратклиф (Редклифф) — английская писательница (1764–1823). Для ее произведений характерны описания фантастических ужасов и таинственных происшествий.] Кто его поймет? Он
сам себя не понимает.
— Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный брат, конечно, виноват: за то он и наказан. Он мне
сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать. Я верю, что вам нельзя было избегнуть этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава богу, что еще
так кончилось. Я принял все нужные меры к избежанию огласки…
Глаза высохли у Фенечки, и страх ее прошел, до того велико было ее изумление. Но что сталось с ней, когда Павел Петрович,
сам Павел Петрович прижал ее руку к своим губам и
так и приник к ней, не целуя ее и только изредка судорожно вздыхая…
— Ты это говоришь, Павел? ты, которого я считал всегда
самым непреклонным противником подобных браков! Ты это говоришь! Но разве ты не знаешь, что единственно из уважения к тебе я не исполнил того, что ты
так справедливо назвал моим долгом!
— Ты мне окончательно открыл глаза! — воскликнул он. — Я недаром всегда утверждал, что ты
самый добрый и умный человек в мире; а теперь я вижу, что ты
такой же благоразумный, как и великодушный…
— Как ты торжественно отвечаешь! Я думала найти его здесь и предложить ему пойти гулять со мною. Он
сам меня все просит об этом. Тебе из города привезли ботинки, поди примерь их: я уже вчера заметила, что твои прежние совсем износились. Вообще ты не довольно этим занимаешься, а у тебя еще
такие прелестные ножки! И руки твои хороши… только велики;
так надо ножками брать. Но ты у меня не кокетка.
Так выражалась Анна Сергеевна, и
так выражался Базаров; они оба думали, что говорили правду. Была ли правда, полная правда, в их словах? Они
сами этого не знали, а автор и подавно. Но беседа у них завязалась
такая, как будто они совершенно поверили друг другу.
Ей все-таки было неловко с Базаровым, хотя она и ему сказала, и
сама себя уверила, что все позабыто.
— Да, — повторила Катя, и в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала,
сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал
таких слез в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени, замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
—
Так ты задумал гнездо себе свить? — говорил он в тот же день Аркадию, укладывая на корточках свой чемодан. — Что ж? дело хорошее. Только напрасно ты лукавил. Я ждал от тебя совсем другой дирекции. Или, может быть, это тебя
самого огорошило?
— Как? Разве ты
так плох в естественной истории или забыл, что галка
самая почтенная, семейная птица? Тебе пример!.. Прощайте, синьор!
— «Ты мне растолкуй, что
такое есть ваш мир? — перебивал его Базаров, — и тот ли это
самый мир, что на трех рыбах стоит?»
До
самого вечера и в течение всего следующего дня Василий Иванович придирался ко всем возможным предлогам, чтобы входить в комнату сына, и хотя он не только не упоминал об его ране, но даже старался говорить о
самых посторонних предметах, однако он
так настойчиво заглядывал ему в глаза и
так тревожно наблюдал за ним, что Базаров потерял терпение и погрозился уехать.
— Полно, — не спеша перебил его Базаров. — Врачу непозволительно
так говорить. Все признаки заражения, ты
сам знаешь.
В свежем шелковом платье, с широкою бархатною наколкой на волосах, с золотою цепочкой на шее, она сидела почтительно-неподвижно, почтительно к
самой себе, ко всему, что ее окружало, и
так улыбалась, как будто хотела сказать: «Вы меня извините, я не виновата».
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была //
Так равнодушна,
так смела?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки,
так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.