Неточные совпадения
Так любят в жизни
раз, далеко пред тою порой, когда любовь послушна разуму.
— Да, сестра, — говорил он, наклонив к Ларисе голову и приподняв на виске волосы, — здесь тоже в мои тридцать лет есть серебряные нити, и их выпряла эта прекрасная белая ручка этой прекрасной Александры Ивановны…
Так уж предоставь мне лучше вас знать эту Александру Ивановну, — заключил он, ударяя себя пальцем в грудь, и затем еще
раз сжал сестрину руку и уехал.
— О, я совсем не обладаю
такими дипломатическими способностями, какие вы во мне заподозрили, я только любопытна как женщина старинного режима и люблю поверять свои догадки соображениями других. Есть пословица, что человека не узнаешь, пока с ним не съешь три пуда соли, но мне кажется, что это вздор.
Так называемые нынче «вопросы» очень удобны для того, чтобы при их содействии узнавать человека, даже ни
разу не посоливши с ним хлеба.
— Нимало: он даже бестактен и неосторожен, но он ничем для себя не дорожит, а
такие люди опасней всех. Помни это, и еще
раз прощай… А ты тонок!
Возмутительное вольномыслие это имело ужасные последствия:
так, красивая армянка Пасиянсова, наслушавшись
таких суждений, ни с того, ни с сего вдруг приходит
раз и объявляет, что она вышла замуж.
— Да, он умный и им надо дорожить, он тоже говорил, что глупость совсем уничтожить уже нельзя, а хорошо вот, если бы побольше наших шли в цензурное ведомство. Кишенский ведет дело по двойной бухгалтерии — это
так и называется «по двойной бухгалтерии». Он приплелся
разом к трем разным газетам и в каждой строчит в особом направлении, и сводит все к одному; он чужим поддает, а своим сбавит где нужно, а где нужно — наоборот.
В эти два года он беспрестанно подвергался
таким пертурбациям, что, не имей он своей природной доброты, легкости и покладливости, и не будь при нем Горданова, мастерски дававшего ему приемы хашиша пред каждою новою операцией, совершаемою над ним его женой и ее другом Кишенским, ему бы давно надо было десять
раз умереть смертью самоубийцы; но Висленеву, как заметила Катерина Астафьевна Форова, бог за доброту только лица прибавил, то есть Иосаф Платонович, не состаревшись, оплешивел.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его в сумасшедший дом, где потом через месяц один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый
раз в надежде получить в свои руки свое произведение, и все в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий
раз по исполнении Иосафом Платоновичем одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и
так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Горданову Иосаф Висленев сообщал и свои надежды, что эти три тысячи зато будут для него последним уроком, что он их выплатит, как наказание за свою неуместную доверчивость, и откланяется; но пока он искал средства расплатиться и раскланяться, прошло еще полгода, и ему был предъявлен второй счет на
такую же сумму, от признания которой не было возможности уклониться после того, как эта статья
раз уже была признана, и Висленев явился должником своей жены уже не на три, а на шесть тысяч рублей.
—
Так прошу же тебя, доверши мне твои услуги: съезди еще
раз на твоих рысаках к ним, к этим подлецам, пока они не уехали на своих рысаках на пуант любоваться солнцем, и скажи им, что дело не подается ни на шаг, что они могут делать со мной, что им угодно: могут сажать меня в долговую тюрьму, в рабочий дом, словом, куда только могут, но я не припишу на себя более ни одной лишней копейки долга; я не стану себя застраховывать, потому что не хочу делать мою кончину выгодною для моих злодеев, и уж наверное (он понизил голос и, весь побагровев, прохрипел)… и уж наверное никогда не коснуся собственности моей сестры, моей бедной Лары, которой я обещался матери моей быть опорой и от которой сам удалил себя, благодаря… благодаря… окутавшей меня подтасованной разбойничьей шайке…
— Самым простым: вы берете в Петербурге билет до Колпина и отдаете его на первой станции; на полдороге, в Бологом, вы берете опять на одну станцию и отдаете; на предпоследней станции к Москве берете третий
раз и отдаете. На это вы издерживаете рубль с копейками, и вы приехали
так же удобно, как и за тринадцать рублей.
Александра Ивановна нежно прижала падчерицу к плечу и жарко поцеловала ее в обе щеки. Она была немножко смущена этою шалостью Веры, и яркий румянец играл на ее свежих щеках. Подозеров в первый
раз видел ее
такою оживленною и молодою, какой она была теперь, словно в свои восемнадцать лет.
Судьба, впрочем, была к нему
так милостива, что он без всяких собственных хлопот получал два
раза назначение, но всякий
раз он находил кого-нибудь из товарищей, который, по его мнению, гораздо более его нуждался в должности.
— Вот умный человек! Первого
такого вижу! — А потом оборотилась к нему, — именно, — говорит, — почитала, меня тятенька тридцатилетнюю
раз веревкой с ушата хлестал.
Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: — «да; мы это рассмотрим; — вы будьте покойны, рассмотрим».
Так говорил долго тот, кого я назвал Поталеевым. Он умер… он приходил ко мне
раз…
таким черным зверем… Первый
раз он пришел ко мне в сумерки… и плакал, и стонал… Я одобряю, что вы отдали его состоянье его родным… большим дворянам… Им много нужно… Да вон видите… по стенам… сколько их… Вон старушка, зачем у нее два носа… у нее было две совести…
— Здравствуйте-с, мы с вами должны уговориться, — начал майор, — Горданов с Подозеровым хотят стреляться, а мы секунданты,
так вот мои условия: стреляться завтра, в пять часов утра, за городом, в Коральковском лесу, на горке. Стрелять
разом, и при промахах с обеих сторон выстрел повторить. Что, вы против этого ничего?
Лариса кинулась на шею Александре Ивановне и много
раз кряду ее поцеловала;
так же точно она встретилась и с теткой Форовой, которая, однако, была с нею притворно холодна и приняла ее ласки очень сухо.
Он сам в своих разговорах не
раз указывал мне путь к
такому служению, он говорил о женщинах, которые готовы были отдавать себя самих за избранное ими дело, а теперь средства к
такому служению были в моих руках.
Он называл по именам Катерину Астафьевну Форову, генеральшу и Ларису, которых во все это время постоянно видел пред собою, но он ни
разу не остановился на том, почему здесь, возле него, находятся именно эти, а не какие-нибудь другие лица; он ни
разу не спросил ни одну из них: отчего все они
так изменились, отчего Катерина Астафьевна осунулась, и все ее волосы сплошь побелели; отчего также похудела и пожелтела генеральша Александра Ивановна и нет в ней того спокойствия и самообладания, которые одних
так успокаивали, а другим давали столько материала для рассуждений о ее бесчувственности.
Лариса должна была несколько
раз кряду повторить свое признание, прежде чем обнаружилось хотя слабое действие того волшебства, на которое она рассчитывала. Но она
так настойчиво теребила больного, что в его глазах наконец блеснула слабая искра сознания, и он вышел из своего окаменелого бесчувствия.
Подозеров имел пред глазами живое доказательство, что
такая ревность возможна, и ревнивая выходка Лары была для него противнее известной ему ревности ее брата в Павловском парке и сто
раз недостойнее ревности генерала Синтянина.
— Ну, идите теперь к вашей жене. Желаю вам с нею бесконечного счастия. Любите ее и… и… больше ничего, любите ее, по английским обетам брака, здоровую и больную, счастливую и несчастную, утешающую вас или… да одним словом, любите ее всегда, вечно, при всех случайностях. В твердой решимости любить
такая великая сила. Затем еще
раз: будьте счастливы и прощайте!
— Да что-с? сижу бывало, глажу ее по головке да и реву вместе с нею. И даже что-с? — продолжал он, понизив голос и отводя майора к окну: — Я уже
раз совсем порешил: уйди, говорю, коли со мной
так жить тяжело; но она, услыхав от меня об этом, разрыдалась и вдруг улыбается: «Нет, — говорит, — Паинька, я никуда не хочу: я после этого теперь опять тебя больше люблю». Она влюбчива, да-с. Это один, один ее порок: восторженна и в восторге сейчас влюбляется.
— А я
так буду сожалеть об этом, — отвечал, громко чмокнув ее ручонку, Форов. — Теперь мне в первый
раз завидно, что у другого человека будет жена лучше моей.
Прочитав эти письма по возвращении с Висленевым из спиритической беседы, Глафира Васильевна уже не спала, и шум рано просыпающегося квартала не обеспокоил ее, а напротив, был ей даже приятен: живая натура этой женщины требовала не сна, а деятельности, и притом, может быть,
такой кипучей, какой Глафира Бодростина до сих пор не оказывала ни
разу.
Висленеву стало
так грустно,
так досадно, даже
так страшно, что он не выдержал и в сумерки второго дня своего пребывания в Париже сбежал с своей мансарды и толкнулся в двери Бодростиной. К великому его счастию, двери эти на сей
раз были не заперты, и Иосаф Платонович, получив разрешение взойти, очутился в приятном полумраке пред самою Глафирой, которая лежала на мягком оттомане пред тлеющим камином и грациозно куталась в волнистом пледе.
Она сказала Висленеву
раз и навсегда, что она уже не ребенок и знает, что
такое значит любовь человека к чужой жене, и потому поверит только в любовь своего мужа.
Так как в этом романе читателям уже не
раз приходилось встречать сцены, относительно которых, при поверхностном на них взгляде, необходимо должно возникнуть предположение, что в разыгрывании их участвуют неведомые силы незримого мира, — тогда как ученым реалистам нашего времени достоверно известно, что нет никакого иного живого мира, кроме того, венцом которого мы имеем честь числить нас самих, — то необходимо сказать, что внезапное появление Бодростиной в вагоне не должно быть относимо к ряду необъяснимых явлений вроде зеленого платья, кирасирского мундира с разрезанною спинкой; Гордановского секрета разбогатеть, Сннтянинского кольца с соскобленною надписью; болезненного припадка Глафиры и других темных явлений, разъяснение которых остается за автором в недоимке.
Бодростина никогда ему не отказывала в ссуде, но и никогда не давала ему более, чем он просил, да и поступи она иначе, он бы этим ужасно обиделся.
Так и на этот
раз она дала ему требуемые десять талеров и, отпуская его из дому, наказала, чтоб он не забалтывался и помнил, что они сегодня же вечером выезжают.
— Да-с, как
раз столько, и в эти-то годы попасть в
такое дело и слушать, как при всех будут вылетать
такие слова, к каким прибегают эти ваши хваленые адвокаты: «связь», «волокитство в
такие годы», и всякие сему подобные дрязги, и все это наружу, обо всем этом при тысяче ушей станут рассказывать, и потом я должен приводить всякие мелочи, а газеты их распечатают…
— Поверьте мне, прекрасная племянница, что тысячи и тысячи самых достойнейших женщин не
раз втайне завидуют легкости, с которою красавицам дается овладевать привязанностями самых серьезных и честных людей. Что там ни говорите, женщин добродетельных люди уважают, а красивых — любят. Это очень несправедливо, но что делать, когда это всегда уж
так было, есть и будет! Вон еще в библейской древности Иаков Лию не любил, а Рахиль любил, а я Рахиль не уважаю.
Обратный путь уже не был
так оживлен, потому что Евангел точно что-то почуял и молчал под стать Ларе, а ямщик пробовал было завести
раза два песню, но обрывал ее ударами кнута по шее лошади и тоже умолкал.
Так они и приехали, но не вместе, потому что Евангел встал на повороте к своему жилью, а Лариса вбежала во двор и еще более удивилась: окна ее флигеля были темны.
— Я всегда тебе говорил, что у нас развестись нельзя, а жениться на двух можно: я
так сделал, и если мне еще
раз вздумается жениться, то мы будем только квиты: у тебя два мужа, а у меня будет две жены, и ты должна знать и молчать об этом или идти в Сибирь. Вот тебе все начистоту: едешь ты теперь или не едешь?
Обе положайницы съехались, повернули коней головами к воротам широкого кириллина задворка и обе
разом завыли волчихами, да
так зычно и жалостно, что даже кони их со страху шарахнулись и ушами запряли, а пешие раздетые бабы стали креститься и между собою шептаться...
Вот он идет
раз, видит сидит в лесу при чищобе на пенечке бурый медведь и говорит: «Мужик Афанасий травкой подпоясан, это я сам и есть коровья смерть, только мне божьих мужичков очень жаль стало: ступай, скажи, пусть они мне выведут в лес одну белую корову, а черных и пестрых весь день за рога держут, я
так и быть съем белую корову, и от вас и уйду».
— Чудак, — разъясняли другие, — лет пятьдесят бережет чью-то расписку, что за покойника где-то рубль долгу заплатил. Может, триста
раз ему этот рубль возвращен, но он все свое: что мне дано, то я, говорит, за принадлежащее мне приемлю как раб, а долгу принять не могу.
Так всю жизнь над ним и смеялись.
Она не
раз хотела выйти, но боялась выдать себя этим кому-то и в чем-то, а через несколько времени она была уже до
такой степени вновь подавлена и расстроена, что не понимала самых простых явлений: сторож полез было по лесенке, чтоб открыть окно, но лесенка была плоха и он, не долезши, упал.
— Да-с; подбираемся-с, подбираемся… и заметьте-с, что довольно дружно один за другим. А ведь в существе нечему здесь много и удивляться: всему этому
так надлежало и быть: жили, жили долго и наступила пора давать другим место жить. Это всегда
так бывает, что смерти вдруг
так и хлынут, будто мешок прорвется. Катерина же Астафьевна, знаете, женщина тучная, с сердцем нетерпячим… приехала к нам как
раз во время похорон Веры, узнала, что муж в тюрьме, и повезла ногой и руку повесила.
Трафилось
так, что лучше нарочно и первостатейный сочинитель не придумает: благоволите вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь часто были предметом шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их не собрался, и буде вы себе теперь это привели на память, то представьте же, что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад с кожевенным товаром и купил в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки, кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена,
так как, помните, сама не
раз ему говорила, что „придет-де та пора, что ты купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют“.
— Вот
так и я: я теперь развалина, а она молода, — ей, бедной, жить надо, а жить женщине трудно и тяжело,
так я хотел ей свой пенсион передать. Этому меня Евангелова попадья один
раз научила, и я нахожу, что это очень практично.