Неточные совпадения
—
Ну, мамочка, поверьте мне, что я не хочу же, чтоб
его жизнь мрачилась, а, напротив, желаю
ему счастия и…
—
Ну, знаешь, Саша, воля твоя, я хотя Висленевым старый друг и очень жалею Иосафа Платоновича, но хотелось бы мне умереть с уверенностью, что ты за
него замуж не пойдешь.
—
Ну, все равно;
он не захотел ни стеснять нас, ни сам стесняться, да тем и лучше: у
него дела с крестьянами… нужно будет принимать разных людей… Неудобно это!
—
Ну и прекрасно. Пойдем. Возьми вот только мой портфель: здесь деньги и бумаги, и потому я не хотел
его там без себя оставить.
—
Ну да, — быстро перебила
его на полуслове генеральша, — конечно, года идут и для меня, но между тем меня еще до сей поры никто не звал старухой, вы разве первый будете так нелюбезны?
—
Ну помню: как бишь
его фамилия?
— Ах ты сказал… это иное дело! Ты ведь тоже тогда на нутро брал, тебе, верно, и послышалось, что я шептал.
Ну, а что же дальше?
Он, кажется, тебя побил, что ли?
—
Ну, вот уж и побил! ничего подобного не было, но
он заставил меня сознаться, что я не имею права поднимать такого тоста.
— Однако,
он, значит, мужчина молодец!
Ну, ты, конечно, и сознался?
—
Ну, разумеется! А ты не хочешь, что ли, идти к
нему?
—
Ну и слава богу, что у тебя все хорошо, — сказал
он. — Ты сколько же берешь нынче в год за дом с Синтяниных?
—
Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь за все втрое, а берешь то же самое, что и сто лет тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь, как
им самим это не совестно жить за старую цену, и если
они этого не понимают, то я дам
им это почувствовать.
—
Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я буду помогать и даже определил тебе триста рублей в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил
он, сжимая руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время! То принципы не идут в согласие с выгодами, то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку в наше переходное время.
—
Ну, да я испугался и сам! — заговорил, оправляясь, Висленев. —
Они подняли здесь такой содом, что мертвый бы впал в ужас.
—
Ну да, это не мудрено, у
них давно все перержавеет но, и разумеется, как колеса пошли, так и скатились всё до нового завода. Тебе не надо было
их пускать.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору в окне, подумал: «
Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?.. Да и если я не буду спать, то я на заре пойду и отыщу
его…»
—
Ну, наконец, совсем прощай, — торопливо сказала Бодростина и, взяв Горданова рукой за затылок, поцеловала
его в лоб.
—
Ну вот видите: какое же уж это зеленое! Нет, вам к лету надо настоящее зеленое, — как травка-муравка.
Ну да погодите, — моргнул
он, — я барышню попрошу, чтоб она вам свое подарила: у нее ведь уж наверное есть зеленое платье?
—
Ну, вот и причина! А вели мне
его показать, пожалуйста.
—
Ну, фантазия, — потешь мою фантазию. Ты так хороша, так безукоризненно хороша, все, что тобою сделано, все, что принадлежит тебе, так изящно, что я даже горжусь, принадлежа тебе в качестве брата. Малаша! — обратился
он к девочке, проходившей в эту минуту чрез комнату, — принесите мне сюда барышнино зеленое платье.
—
Ну, Бог с тобой!.. А как же это?.. — заговорил
он, не зная что спросить. — Да!.. Зачем же
они поехали в такую пору?
—
Ну, что же за беда, это ведь недалеко, и у
них резвая лошадь.
— Да вы с критикой согласны?
Ну а ее-то у
него и нет. Какая же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi, что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру. Нет, вы Ламене почитайте.
Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а
он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное и великое:
его не повалить.
—
Ну, природа, — заговорил
он, — природа наша здоровая. Оглянитесь хоть вокруг себя, неужто ничего здесь не видите достойного благодарения?
—
Ну и садись. Володя, подвигайся, брат! Возьмем сего Язона, — добавил
он, отстраня кавалериста. — Это мой племянник, сестры Агаты сын, Кюлевейн.
Ну я беру у вас господина этого городского воробья! — добавил
он, втягивая Висленева за руку к себе в экипаж, —
он вам не к перу и не к шерсти.
—
Ну, все равно, но дело в том, что ведь
ему сотню тысяч негде было взять, чтобы развертывать большие дела. Это вы, дитя мое, легкомысленностью увлекаетесь.
—
Ну да, не класть же ей было
их в банк, чтобы ее поймали, и не играть самой бумагами, чтобы тоже огласилось. Кишенский ей разрабатывает ее деньги —
они в компании.
— Что вам от меня нужно? — спросил
он. — Ах, да… ваши деньги…
Ну, извините, вы
их не заслужили, — и с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись, сжал в руке билет и сунул
его в жилетный карман.
— Слава богу; а то я что-то читал дурацкое-предурацкое: роман, где какой-то компрометированный герой школу в бане заводит и потом
его за то вся деревня будто столь возлюбила, что хочет за
него «целому миру рожу расквасить» — так и думал: уж это не Ясафушка ли наш сочинял?
Ну а
он что же такое пишет?
— Да, разъясняет значение фактов;
ну это не по
нем. Что ж, платят, что ли,
ему не ладно, что
он так раскован?
—
Ну вот в том и штука капитана Кука, — надо, чтобы мы
их лупили, и будем лупить, а
они пусть тогда у нас под кнутом классически орут...
— Ишь, какая тварь!
Ну вы
его, разумеется, отзвонили и деньги отобрали?
—
Ну, вот видишь ли, а между тем это всякий цыган знает: на жирное место, которое хотят облегчить, кладут войлочные потники, а те, куда жир перевесть хотят, водой поманивают, да и гоняют коня, пока
он в соответственное положение придет. Не знал ты это?
—
Ну, вот сами изволите видеть, еще и с именем! А между тем вы
ему ни отец, ни дядя, ни опекун.
—
Ну и очень рад, что угодил по вкусу. Рукописание
его у меня, я не понес
его к вам в подлиннике для того…
—
Ну и спасибо
им, и тебе спасибо, и слава Богу, и слава твоему уму! — проговорил совсем оправившийся Висленев и опять два раза перекрестился на церковь.
—
Ну, да черт
их возьми; я выплачу, и дело с концом.
—
Ну да, обрадовались уже, что суд у
них есть, так и валят, и комар, и муха.
—
Ну так положи
их, пожалуйста, на место: нечего уже бить битого.
—
Ну, успокой
их: застрахуй свою жизнь. Что же, если она с тебя положит в год рублей тысячу оброку, можешь же ты еще платить рублей триста в страховое общество, застраховавши себя в двенадцать тысяч?
—
Ну, что же
они говорят-то? Что?
—
Ну, и что же
они тебе отвечали? — нетерпеливо приставал злополучный Висленев.
—
Ну по воле ли, или поневоле, но все-таки я не хочу
его четвертовать заживо, это вовсе не нужно.
—
Ну, а со мной, брат, об этом не говори: я этими делами не занимался и ничего в
них не смыслю.
—
Ну, хорошо; но только еще одно слово.
Ну, а если к тебе не умный человек пристанет с этим вопросом и вот, подобно мне, не будет отставать, пока ты
ему не скажешь, что у тебя за принцип,
ну скажи, голубчик, что ты на это скажешь? Я от тебя не отстану, скажи: какой у нас теперь принцип?
Его нет?
—
Ну, все пустяки; скажите, что я просил:
он не будет коробатиться.
—
Ну, и что же с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж это такой народ неблагодарный: как
их ни люби, а придет пора,
они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.
— А ты хочешь, чтоб я
его бранила в письме?
Ну извини меня, милая Катя, я этого не сделаю.
—
Ну да,
ну да! — утвердила Форова. — Ни слова ей… А я пришла вам сказать, что мне из окна показалось, будто рубежом едут два тюльбюри: это, конечно, Бодростина с компанией и наша Лариса Платоновна с
ними.
— Перехвати, с моей стороны препятствий не будет, а уж сам я тебе не дам более ни одного гроша, — и Горданов взял шляпу и собирался выйти. —
Ну выходи, любезный друг, — сказал
он Висленеву, — а то тебя рискованно оставить.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет
он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас //
Они с охотой примут нас.