Неточные совпадения
Считали это несчастием, конечно,
не потому, чтобы кто-нибудь признавал Сашеньку Гриневич, тогда еще девочку, недостойною со временем хорошей партии, но потому, что взаимное тяготение детей обнаружилось слишком рано, так что предусмотрительные люди имели основание опасаться, чтобы такая ранняя любовь
не помешала молодому человеку учиться, окончить курс и стать на хорошую дорогу.
— Но только вот что худо, — продолжал Горданов, — когда вы там в Петербурге
считали себя разных дел мастерами и посылали сюда разных своих подмастерьев, вы сами позабыли провинцию, а она ведь иной раз похитрей Петербурга, и ты
этого пожалуйста
не забывай. В Петербурге можно целый век, ничего умного
не сделавши, слыть за умника, а здесь… здесь тебя всего разберут, кожу на тебе на живом выворотят и
не поймут…
—
Не потому, батюшка,
не ем, чтобы
считала это грехом, а потому, что
не столько на
этих раках мяса наешь, сколько зубов растеряешь.
— Да гроза непременно будет, а кто
считает свое существование драгоценным, тому жутко на поле, как облака заспорят с землей. Вы
не поддавайтесь лучше
этой гили, что говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться того, с кем сладу нет!
— Нет,
не потому; он
это считает за подлость.
Ему уже нечего будет сокрушаться и говорить: „здравствуй, беспомощная старость, догорай, бесполезная жизнь!“ Но нечего бояться
этого и мне, — нет, мой план гениален; мой расчет верен, и будь только за что зацепиться и на чем расправить крылья, я
не этою мещанскою обстановкой стану себя тешить, — я стану
считать рубли
не сотнями тысяч, а миллионами… миллионами… и я пойду, вознесусь, попру… и…»
Правда, он видел, что вокруг него все нечисто: все дышит пороком, тленью, ложью и предательством, но он
не считал себя жильцом
этого мира.
—
Не бойся, я в своем уме, и вот тебе тому доказательство: я вижу вдали и вблизи: от своего великого дела я перехожу к твоему бесконечно маленькому, — потому что оно таково и есть, и ты его сам скоро будешь
считать таковым же. Но как тебя
эти жадные, скаредные, грошовые твари совсем пересилили…
Письмо начиналось товарищеским вступлением, затем развивалось полушуточным сравнением индивидуального характера Подозерова с коллективным характером России, которая везде хочет, чтобы признали благородство ее поведения, забывая, что в наш век надо заставлять знать себя; далее в ответе Акатова мельком говорилось о неблагодарности службы вообще «и хоть, мол, мне будто и везет, но
это досталось такими-то трудами», а что касается до ходатайства за просителя, то «конечно, Подозеров может
не сомневаться в теплейшем к нему расположении, но, однако же, разумеется, и
не может неволить товарища (то есть Акатова) к отступлению от его правила
не предстательствовать нигде и ни за кого из близких людей, в числе которых он всегда
считает его, Подозерова».
— Но что она чувствует, или, как
это вам выразить?.. что она
не чувствует в себе того, что она хотела бы или, лучше сказать, что она
считала бы нужным чувствовать, давая человеку такое согласие.
— Да, понимаю: вы деист, но
не умеете молиться…
считаете это лишним. Пожалуй!
Живя на свете, я убедилась, что я была
не права,
считая безнатурным одного Висленева; предо мною вскрылись с
этой же стороны очень много людей, за которых мне приходилось краснеть.
Он припомнил все, что он вынес, — конечно
не во всю свою жизнь, — нет;
это было бы слишком много, да и напрасно, потому что все претерпенное им в Петербурге, до бегства по оброку в провинцию, он уже давно позабыл и, вероятно, даже
считал несуществовавшим, как позабыл и
считал никогда
не существовавшим происшествие с гордановским портфелем, до сих пор ничем
не оконченное и как будто позабытое самим Гордановым; и зеленое платье… странное зеленое платье, которое бросило в окно выпавший из рук его нож…
Мысль
эта, разумеется, представилась Висленеву очаровательною, но он,
считая ее слишком невероятною, опять требовал объяснения, а Глафира ему
этого объяснения
не давала.
Господин Подозеров
не моего романа, но я его всегда
считал отличным буржуа, и вдруг
этот буржуа становится на рыцарские ходули и вещает мне, что он ни одного слова
не скажет против Горданова, что он
не может позволить ему превзойти себя в великодушии; что он
не может заставить себя стоять на одной доске с
этим… прощелыгой; что он мстит ему тем, что его презирает-с.
И благочестивая Глафира, и жалкий медиум равнодушно отвечали, что они
не расспрашивали Горданова о Ларисе, и что
это до них
не касается, причем Висленев после разговора с майором надумался обидеться, что Форов так бесцеремонно обратился к нему после того, что между ними было при гордановской дуэли, но Форов
не счел нужным давать ему объяснений.
Потом третьего дня он опять приходил в два часа к Горданову и говорил, что на мужиков
не надеется и хочет сам привести план в исполнение: он хотел выскочить из куста навстречу лошади на мосту и рассчитывал, что
это сойдет ему, потому что его
считают помешанным.
Это дало Горданову секунду оправиться, и он
счел нужным напомнить всем, что Висленев сумасшедший, и хотя официально таковым
не признан, но тем
не менее
это известно всем.
Так религиозно храня свое грубое неверие и представляясь бесчувственным, он и
не прощался с покойною: уверяя, что он с мертвыми никаких отношений
не умеет соблюдать и все
это считает за глупые церемонии.
— До известной степени,
это, пожалуй, так. А то ведь его окостенелая рука тоже была с крестным перстосложением. Никто же другой, а сам он ее этак сложил… Да может и враждовал-то он
не по сему глаголемому нигилизму, а просто потому, что… поладить хотел, да
не умел, в обязанность
считал со старою правдой на ножах быть.
Неточные совпадения
В
это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал,
считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им
не признаваться и
не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать
этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я
считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь
не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. —
Это гордость, Дуня?
На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, — щекотливенькая она, а важная: если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем,
не верую и
считаю вас вполне неспособным), если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в
эти сорок — пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то — оставьте краткую, но обстоятельную записочку.
— А
эти деньги, Аркадий Иванович, я вам очень благодарна, но я ведь теперь в них
не нуждаюсь. Я себя одну завсегда прокормлю,
не сочтите неблагодарностью: если вы такие благодетельные, то
эти деньги-с…
— Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать… как было дело и… в свою очередь… хотя
это и лишнее, согласен с вами, рассказывать, — но год назад
эта девица умерла от тифа, я же остался жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне… и сказала дружески… что она совершенно во мне уверена и все… но что
не захочу ли я дать ей
это заемное письмо, в сто пятнадцать рублей, всего что она
считала за мной долгу.