Неточные совпадения
Люди
считали, что священно и важно
не это весеннее утро,
не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, — красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, чтò они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом.
Вот это-то и было причиной, по которой Нехлюдов
считал себя
не в праве, если бы даже и хотел
этого, сделать предложение Корчагиной.
Те, кто
не были знакомы, поспешили познакомиться с Нехлюдовым, очевидно
считая это за особую честь.
Когда он
считал нужным умерять свои потребности и носил старую шинель и
не пил вина, все
считали это странностью и какой-то хвастливой оригинальностью, когда же он тратил большие деньги на охоту или на устройство необыкновенного роскошного кабинета, то все хвалили его вкус и дарили ему дорогие вещи.
Когда же Нехлюдов, поступив в гвардию, с своими высокопоставленными товарищами прожил и проиграл столько, что Елена Ивановна должна была взять деньги из капитала, она почти
не огорчилась,
считая, что
это естественно и даже хорошо, когда
эта оспа прививается в молодости и в хорошем обществе.
В особенности развращающе действует на военных такая жизнь потому, что если невоенный человек ведет такую жизнь, он в глубине души
не может
не стыдиться такой жизни. Военные же люди
считают, что
это так должно быть, хвалятся, гордятся такою жизнью, особенно в военное время, как
это было с Нехлюдовым, поступившим в военную службу после объявления войны Турции. «Мы готовы жертвовать жизнью на войне, и потому такая беззаботная, веселая жизнь
не только простительна, но и необходима для нас. Мы и ведем ее».
Он думал еще и о том, что, хотя и жалко уезжать теперь,
не насладившись вполне любовью с нею, необходимость отъезда выгодна тем, что сразу разрывает отношения, которые трудно бы было поддерживать. Думал он еще о том, что надо дать ей денег,
не для нее,
не потому, что ей
эти деньги могут быть нужны, а потому, что так всегда делают, и его бы
считали нечестным человеком, если бы он, воспользовавшись ею,
не заплатил бы за
это. Он и дал ей
эти деньги, — столько, сколько
считал приличным по своему и ее положению.
В глубине, в самой глубине души он знал, что поступил так скверно, подло, жестоко, что ему, с сознанием
этого поступка, нельзя
не только самому осуждать кого-нибудь, но смотреть в глаза людям,
не говоря уже о том, чтобы
считать себя прекрасным, благородным, великодушным молодым человеком, каким он
считал себя. А ему нужно было
считать себя таким для того, чтобы продолжать бодро и весело жить. А для
этого было одно средство:
не думать об
этом. Так он и сделал.
Если бы Мисси должна была объяснить, что она разумеет под словами: «после всего, что было», она
не могла бы ничего сказать определенного, а между тем она несомненно знала, что он
не только вызвал в ней надежду, но почти обещал ей. Всё
это были
не определенные слова, но взгляды, улыбки, намеки, умолчания. Но она всё-таки
считала его своим, и лишиться его было для нее очень тяжело.
Или буду с предводителем, которого я постыдно обманывал с его женой, на собрании
считать голоса за и против проводимого постановления земской инспекции школ и т. п., а потом буду назначать свидания его жене (какая мерзость!); или буду продолжать картину, которая, очевидно, никогда
не будет кончена, потому что мне и
не следует заниматься
этими пустяками и
не могу ничего
этого делать теперь», говорил он себе и
не переставая радовался той внутренней перемене, которую чувствовал.
Для того же, чтобы уничтожить те условия, в которых зарождаются такие люди,
не только ничего
не делаем, но только поощряем те заведения, в которых они производятся. Заведения
эти известны:
это фабрики, заводы, мастерские, трактиры, кабаки, дома терпимости. И мы
не только
не уничтожаем таких заведений, но,
считая их необходимыми, поощряем, регулируем их.
Надзиратели, стоя у дверей, опять, выпуская, в две руки
считали посетителей, чтобы
не вышел лишний и
не остался в тюрьме. То, что его хлопали теперь по спине,
не только
не оскорбляла его, но он даже и
не замечал
этого.
— Дурак! —
не мог удержаться
не сказать Нехлюдов, особенно за то, что в
этом слове «товарищ» он чувствовал, что Масленников снисходил до него, т. е., несмотря на то, что исполнял самую нравственно-грязную и постыдную должность,
считал себя очень важным человеком и думал если
не польстить, то показать, что он всё-таки
не слишком гордится своим величием, называя себя его товарищем.
Кроме того, что он чувствовал фальшь в
этом положении просителя среди людей, которых он уже
не считал своими, но которые его
считали своим, в
этом обществе он чувствовал, что вступал в прежнюю привычную колею и невольно поддавался тому легкомысленному и безнравственному тону, который царствовал в
этом кружке.
Погубить же, разорить, быть причиной ссылки и заточения сотен невинных людей вследствие их привязанности к своему народу и религии отцов, как он сделал
это в то время, как был губернатором в одной из губерний Царства Польского, он
не только
не считал бесчестным, но
считал подвигом благородства, мужества, патриотизма;
не считал также бесчестным то, что он обобрал влюбленную в себя жену и свояченицу.
Приписывая
этим предписаниям свыше особенное значение, он
считал, что всё на свете можно изменить, но только
не эти предписания свыше.
Старый генерал и
не позволял себе думать о таких делах,
считая своим патриотическим, солдатским долгом
не думать для того, чтобы
не ослабеть в исполнении
этих, по его мнению, очень важных своих обязанностей.
Нехлюдов встал, стараясь удержаться от выражения смешанного чувства отвращения и жалости, которое он испытывал к
этому ужасному старику. Старик же
считал, что ему тоже
не надо быть слишком строгим к легкомысленному и, очевидно, заблуждающемуся сыну своего товарища и
не оставить его без наставления.
Сковородников был материалист, дарвинист и
считал всякие проявления отвлеченной нравственности или, еще хуже, религиозности
не только презренным безумием, но личным себе оскорблением. Вся
эта возня с
этой проституткой и присутствие здесь, в Сенате, защищающего ее знаменитого адвоката и самого Нехлюдова было ему в высшей степени противно.
Надо было, присутствуя при
этих службах, одно из двух: или притворяться (чего он с своим правдивым характером никогда
не мог), что он верит в то, во что
не верит, или, признав все
эти внешние формы ложью, устроить свою жизнь так, чтобы
не быть в необходимости участвовать в том, что он
считает ложью.
Сам он в глубине души ни во что
не верил и находил такое состояние очень удобным и приятным, но боялся, как бы народ
не пришел в такое же состояние, и
считал, как он говорил, священной своей обязанностью спасать от
этого народ.
Нехлюдов уехал бы в тот же день вечером, но он обещал Mariette быть у нее в театре, и хотя он знал, что
этого не надо было делать, он всё-таки, кривя перед самим собой душой, поехал,
считая себя обязанным данным словом.
Но как только он задал себе
этот вопрос, он тотчас же понял, что,
сочтя себя освобожденным и бросив ее, он накажет
не её, чего ему хотелось, а себя, и ему стало страшно.
Затихшее было жестокое чувство оскорбленной гордости поднялось в нем с новой силой, как только она упомянула о больнице. «Он, человек света, за которого за счастье
сочла бы выдти всякая девушка высшего круга, предложил себя мужем
этой женщине, и она
не могла подождать и завела шашни с фельдшером», думал он, с ненавистью глядя на нее.
Нехлюдов же,
не говоря о досаде, которую он испытывал за то, что зять вмешивался в его дела с землею (в глубине души он чувствовал, что зять и сестра и их дети, как наследники его, имеют на
это право), негодовал в душе на то, что
этот ограниченный человек с полною уверенностью и спокойствием продолжал
считать правильным и законным то дело, которое представлялось теперь Нехлюдову несомненно безумными преступным.
—
Не могу согласиться, во-первых, с тем, чтобы преступники, так называемые политические, были казнимы потому, что они стоят выше среднего уровня. Большей частью
это отбросы общества, столь же извращенные, хотя несколько иначе, как и те преступные типы, которых вы
считаете ниже среднего уровня.
Но ни тот ни другой
не поклонились,
считая это непозволенным.
«Сделалось всё
это оттого, — думал Нехлюдов, — что все
эти люди — губернаторы, смотрители, околоточные, городовые —
считают, что есть на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком
не обязательно.
Религиозное учение
это состояло в том, что всё в мире живое, что мертвого нет, что все предметы, которые мы
считаем мертвыми, неорганическими, суть только части огромного органического тела, которое мы
не можем обнять, и что поэтому задача человека, как частицы большого организма, состоит в поддержании жизни
этого организма и всех живых частей его.
Узнав их ближе, Нехлюдов убедился, что
это не были сплошные злодеи, как их представляли себе одни, и
не были сплошные герои, какими
считали их другие, а были обыкновенные люди, между которыми были, как и везде, хорошие и дурные и средние люди.
Красное лицо
этого офицера, его духи, перстень и в особенности неприятный смех были очень противны Нехлюдову, но он и нынче, как и во всё время своего путешествия, находился в том серьезном и внимательном расположении духа, в котором он
не позволял себе легкомысленно и презрительно обращаться с каким бы то ни было человеком и
считал необходимым с каждым человеком говорить «во-всю», как он сам с собой определял
это отношение.
— Да, — сказал он вдруг. — Меня часто занимает мысль, что вот мы идем вместе, рядом с ними, — с кем с «ними»? С теми самыми людьми, за которых мы и идем. А между тем мы
не только
не знаем, но и
не хотим знать их. А они, хуже
этого, ненавидят нас и
считают своими врагами. Вот
это ужасно.
— Дело мое к вам в следующем, — начал Симонсон, когда-тo они вместе с Нехлюдовым вышли в коридор. В коридоре было особенно слышно гуденье и взрывы голосов среди уголовных. Нехлюдов поморщился, но Симонсон, очевидно,
не смущался
этим. — Зная ваше отношение к Катерине Михайловне, — начал он, внимательно и прямо своими добрыми глазами глядя в лицо Нехлюдова, —
считаю себя обязанным, — продолжал он, но должен был остановиться, потому что у самой двери два голоса кричали враз, о чем-то споря...
— Как же я могу признать, что я
не должен сделать то, что
считаю должным. Одно, что я могу сказать,
это то, что я
не свободен, но она свободна.
Неточные совпадения
В
это время, когда экипаж был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал,
считая числом, сколько было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им
не признаваться и
не кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать робко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли, снявши шляпы, все чиновники.
— Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать
этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я
считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь
не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. —
Это гордость, Дуня?
На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, — щекотливенькая она, а важная: если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем,
не верую и
считаю вас вполне неспособным), если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в
эти сорок — пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то — оставьте краткую, но обстоятельную записочку.
— А
эти деньги, Аркадий Иванович, я вам очень благодарна, но я ведь теперь в них
не нуждаюсь. Я себя одну завсегда прокормлю,
не сочтите неблагодарностью: если вы такие благодетельные, то
эти деньги-с…
— Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать… как было дело и… в свою очередь… хотя
это и лишнее, согласен с вами, рассказывать, — но год назад
эта девица умерла от тифа, я же остался жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне… и сказала дружески… что она совершенно во мне уверена и все… но что
не захочу ли я дать ей
это заемное письмо, в сто пятнадцать рублей, всего что она
считала за мной долгу.