Неточные совпадения
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может быть, в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их…
как тебе, мама, выразить, не знаю. Он хочет любить то, чего любить не может, он верит тем,
кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
Она окончила институтский курс семнадцати лет и по выходе из заведения жила с матерью и братом в Петербурге. Перечитала гибель книг, перевидала массы самых разнообразных лиц и не вошла ни в
какие исключительные отношения ни с
кем.
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям,
как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе».
Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил
кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
— Так будь же прежде богат, чтобы было из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от
кого,
как от козла, ни шерсти, ни молока.
— Нет, а ты не шути! — настойчиво сказал Горданов и, наклонясь к уху собеседника, прошептал: — я знаю,
кто о тебе думает, и не самовольно обещаю тебе любовь такой женщины, пред которою у всякого зарябит в глазах. Это вот
какая женщина, пред которою и сестра твоя, и твоя генеральша — померкнут
как светляки при свете солнца, и которая… сумеет полюбить так…
как сорок тысяч жен любить не могут! — заключил он, быстро кинув руку Висленева.
— Ага! ага! «нельзя не понимать!» Нет-с, не понимали. Закон! закон! твердили: все закон! А закон-то-с хорош-с тем,
кто вырос на законе,
как европейцы, а калмыцкую лошадь один калмык переупрямит.
— К чему? — ответил Подозеров. — Он говорит красно. Да; они совсем довоспиталися: теперь уже не так легко открыть,
кто под
каким флагом везет
какую контрабанду.
— Весь я истормошился и изнемог, — говорил он себе. — Здесь
как будто легче немного, в отцовском доме, но надолго ли?.. Надолго ли они не будут знать, что я из себя сделал?..
Кто я и что я?.. Надо, надо спасаться! Дни ужасно быстро бегут, сбежали безвестно куда целые годы, перевалило за полдень, а я еще не доиграл ни одной… нет, нужна решимость… квит или двойной куш!
— Все не то, все попадается портфель… Вот, кажется, и спички… Нет!.. Однако же
какая глупость… с
кем это я говорю и дрожу… Где же спички?.. У сестры все так в порядке и нет спичек… Что?.. С
какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры, и на столе нет спичек… Это оттого, что они, верно, у кровати.
—
Как это приятно слышать! Но
кому же известна моя репутация?
— Да гроза непременно будет, а
кто считает свое существование драгоценным, тому жутко на поле,
как облака заспорят с землей. Вы не поддавайтесь лучше этой гили, что говорят, будто стыдно грозы трусить. Что за стыд бояться того, с
кем сладу нет!
— А это вы, странники вечные! — заговорил, высовываясь из экипажа, Бодростин, в то время
как кучер с отцом Евангелом выпутывали и выпрягали лошадь, тщетно норовившую подняться. — А это
кто ж с вами еще! — любопытствовал Бодростин.
Кому же было заняться этим сводом,
как не Горданову? Он за это и взялся, и в длинной речи отменил грубый нигилизм, заявленный некогда Базаровым в его неуклюжем саке, а вместо его провозгласил негилизм — гордановское учение, в сути которого было понятно пока одно, что негилистам дозволяется жить со всеми на другую ногу, чем жили нигилисты. Дружным хором кружок решил, что Горданов велик.
— Но
как приучить себя к этому? — мутилась несчастная Ванскок. — Я прежде работала над Боклем, демонстрировала над лягушкой, а теперь… я ничего другого не умею: дайте же мне над
кем работать, дайте мне над чем демонстрировать.
—
Как, что, за
кого? — удивились все хором.
Опять те же вопросы:
как, что и за
кого?
— Все скверно,
какая же у нас теперь литература? Ни с
кем ужиться нельзя.
Но
как бы
кому ни казалась эта история, важнейший смысл ее для Висленева был тот, что его женили и женили настоящим, крепким манером, после чего он имел полную возможность доказать справедливость слов, что «жена не рукавица и ее с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь».
— Оттого что,
кто же это,
какая газета, по твоему мнению, усердно предложит тебе свои столбцы для твоих скандальных жалоб на жену?
— Бога ради! Бога ради: я ничего не стану слушать и мне вовсе не надо знать,
как и почему ты женился. Это опять ваше семейное дело, и честно ли, подло ли что тут делалось — в том ни я, ни
кто другой не судья.
— Разумеется! Ничего более и не нужно,
как передышку.
Кто вам говорит, чтобы вы его выпустили
как птицу на волю? Уж наверно не я стану вам это предлагать, да и он уже так загонялся, что сам этого не требует, но дайте же ему передохнуть, чтоб он опять вам пригодился. Пусть он станет хоть немножко на ноги, и тогда мы опять его примахнем.
— А все это отчего? — сказал, кушая арбуз, Горданов, — все это оттого, что давят человека вдосталь,
как прессом жмут, и средств поправиться уже никаких не оставляют. Это никогда ни к чему хорошему не поведет, да и нерасчетливо. Настоящий игрок всегда страстному игроку реванш дает, чтобы на нем шерсть обрастала и чтобы было опять
кого стричь.
Здесь она, со слов только что полученного ею от Висленева письма, описывала ужасное событие с гордановским портфелем, который неизвестно
кем разрезан и из него пропали значительные деньги, при таких обстоятельствах, что владелец этих денег, по чувству деликатности к семейной чести домовладельца, где случилось это событие, даже не может отыскивать этой покражи, так
как здесь ложится тень на некоторых из семейных друзей домохозяев.
Как ты хочешь, а это не само же собой случилось: он ее любил без понятия и все капризы ее знал, и самовольство, и все любил; всякий,
кто его знает, должен сказать, что он человек хороший, она тоже… показывала к нему расположение, и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется, запирается, говорят, уехать хочет…
— Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет ни одной: это зависит от того,
как кто захочет смотреть на дело.
Вы были всегда безукоризненно честны, но за это только почитают; всегда были очень умны, но… женщины учителей не любят, и…
кто развивает женщину, тот работает на других, тот готовит ее другому; вы наконец не скрывали, или плохо скрывали, что вы живете и дышите одним созерцанием ее действительно очаровательной красоты, ее загадочной,
как Катя Форова говорит, роковой натуры; вы, кажется, восторгались ее беспрерывными порываниями и тревогами, но…
Да
кто,
какая честная душа не хотела бы лететь к своим целям прямо
как стрела?
— Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился Этот человек спокоен и скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенеет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя знать,
кого ему
как принимать в своем доме! Все люди грешны, и я сам грешен, так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого установить! Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.
— Да; это смешно, в
каком младенчестве еще естественные науки. Я предлагал премию тому,
кто скажет, почему петух в полночь поет; никто до сих пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить. В природе все возможно!
—
Кто знает? А
как вы полагаете: возможно ли, чтобы щука выскочила сама из реки, вспрыгнула человеку в рот и задушила его?
— Оставим, господа,
кому он чем кажется. Пусть лучше Светозар Владенович расскажет нам,
как испанский дворянин переселялся и в
ком он жил.
— Он приснился молодому Спиридонову и сказал: «там, под клеенкой», и Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего ни от
кого на погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках на те деньги,
какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.
И с этим она вдруг вздрогнула,
как будто
кого увидала, и рука ее, точно брошенная чужою рукой, упала в руку Поталеева.
— Светильник без масла долго не горит? — спросила она шепотом Подозерова, садясь возле него на свое прежнее место. Советую помнить, что я сказала: и в поцелуях, и в объятиях ум имеет великое значение! А теперь, господа, — добавила она громко, — пьем за здоровье того,
кто за
кого хочет, и простите за плохой ужин,
каким я вас накормила.
— Вы по
какому же праву меня ревнуете? — спросила она вдруг, нахмурясь и остановясь с Иосафом в одной из пустых комнат. — Чего вы на меня смотрите? Не хотите ли отказываться от этого? Можете, но это будет очень глупо? вы пришли, чтобы помешать мне видеться с Гордановым. Да?.. Но вот вам сказ:
кто хочет быть любимым женщиной, тот прежде всего должен этого заслужить. А потом… вторая истина заключается в том, что всякая истинная любовь скромна!
Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо порывался к дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво, что Синтянина на него только глядела и подумывала: «Каково заручился!» От времени до времени он поглядывал на Ларису,
как бы желая сказать: смотри
как я раздражен, и это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на
ком представится.
— За
кого же,
как не за Гордашку? Нет, а Подозеров, ей-Богу, молодец!
— Вот
как!
Кто вам сказал, что я ее не знаю?
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех,
кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью,
какой я никогда ни к
кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех,
кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь будет пробуждена к тяжелому ответу.
Долго размышлять мне было некогда, а советоваться не с
кем, и я спасла
как умела и
как могла людей, мне чуждых.
—
Как был убит Подозеров и… что это такое, — заговорила, кряхтя и с остановками, Форова, — я этого не знаю… Ни от
кого нельзя… добиться толку.
Свидетели! — да
кто же,
какой черт велит подлецу, задумавши гадость, непременно сделать ее при свидетелях?
К розысканию его велено было принять самые тщательные меры, заключающиеся у нас,
как известно, в переписке из части в часть, из квартала в квартал, — меры, приносящие какую-нибудь пользу тогда лишь, когда тот, о
ком идет дело, сам желает быть пойманным.
— Да, понемножку. Ведь ты и многие учили женщин, что всякая исключительная привязанность порабощает свободу, а
кто же больший друг свободы,
как не мы, несчастные порабощенные вами создания? Идем, однако: наши вещи уже взяты.
— Потому что в янтаре есть свое постоянное электричество, меж тем
как бриллиант, чтобы блеснуть, нуждается в свете… Я полагаю, что это, впрочем, совсем не интересно для того,
кого заперли на защелку. Adieu! [Прощайте! (франц.)]
Господин этот есть не
кто иной,
как злополучный Иосаф Платонович Висленев, писавший отсюда Горданову под псевдонимом покинутой Эсперансы и уготованный теперь в жертву новым судьбам, ведомым лишь богу на небе, да на земле грешной рабе его Глафире.
Лара молча вскинула на него глазами и
как бы спрашивала этим взглядом:
кого он разумеет?
Она была их утешительницей, душеприказчицей, казначеем, лекарем и духовною матерью: ей первой бежал солдатик открыть свое горе, заключавшееся в потере штыка, или в иной подобной беде, значения которой не понять тому,
кто не носил ранца за плечами, — и Катерина Астафьевна не читала никаких моралей и наставлений, а прямо помогала,
как находила возможным.
Ей мастеровой солдат отдавал на сбережение свой тяжким трудом собранный грош; ее звали к себе умирающие и изустно завещали ей,
как распорядиться бывшими у нее на сохранении пятью или шестью рублями, к ней же приходили на дух те,
кого «бес смущал» сбежать или сделать другую гадость, давали ей слово воздержаться и просили прочитать за них «тайный акахист», чему многие смущаемые солдатики приписывают неодолимое значение.
— Ничего больше,
как то, что я не хочу служить с тем,
кто способен обижать женщину, и прошу вас сделать распоряжение об увольнении меня в отставку. А если вам угодно со мною стреляться, так я готов с моим удовольствием.