Неточные совпадения
— Ну, мамочка, поверьте мне,
что я не хочу
же, чтоб его жизнь мрачилась, а, напротив, желаю ему счастия
и…
Когда приезжал на каникулы Иосаф Висленев из университета, он
и Саша встречались друг с другом каждый раз чрезвычайно тепло
и нежно, но в то
же время было замечено,
что с каждою побывкой Висленева домой радость свидания с Сашей охладевала.
Что же касается до самого художника, то он был отчислен от канцелярии генерала
и отдан в другую команду, в чьи-то суровые руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах
и умер.
—
И хорошо еще, если он глубоко, искренно верил тому,
что гибель тех, кого губил он, нужна, а если
же к тому он искренно не верил в то,
что делал… Нет, нет! не дай мне видеть тебя за ним, — вскричал он, вскочив
и делая шаг назад. — Нет, я отрекусь от тебя,
и если Бог покинет меня силою терпенья, то… я ведь еще про всякий случай врач
и своею собственною рукой выпишу pro me acidum borussicum. [для себя прусскую кислоту (лат.).]
Он был уверен,
что весь этот разговор веден его дочерью просто ради шутки; но это была с его стороны большая ошибка, которая
и обнаружилась на другой
же день, когда старик
и старуха Гриневичи сидели вместе после обеда в садовой беседке,
и к ним совершенно неожиданно подошла дочь вместе с генералом Синтяниным
и попросила благословения на брак.
Отца
и мать своих любила Синтянина, но ведь они
же были
и превосходные люди, которых не за
что было не любить; да
и то по отношению к ним у нее, кажется, был на устах медок, а на сердце ледок.
Общество видит только нечто странное в этих беспрестанных перекочевках генеральши из городской квартиры на хутор
и с хутора назад в город
и полагает,
что тут что-нибудь да есть; но тут
же само это общество считает все составляющиеся насчет Синтяниной соображения апокрифическими.
Но
чем же живет она,
что занимает ее
и что дает ей эту неодолимую силу души, крепость тела
и спокойную ясность полусокрытого взора? Как
и чем она произвела
и производит укрощение своего строптивого мужа, который по отношению к ней, по-видимому, не смеет помыслить о каком-либо деспотическом притязании?
— Да, — проговорила Катерина Астафьевна, ни к кому особенно не обращаясь: —
чему, видно, быть, того не миновать. Нужно
же было, чтоб я решила,
что мне замужем не быть,
и пошла в сестры милосердия; нужно
же было, чтобы Форова в Крыму мне в госпиталь полумертвого принесли! Все это судьба!
— Знаю,
что в них сплошь
и рядом нет ничего рокового. Неужто
же вы можете ручаться,
что не встреться дядя Филетер Иванович с вами, он никогда не женился бы ни на ком другом?
—
Чем же я бестолковее вас, которые мне
и по капле не открыли,
что вы этого не знаете?
— Представь,
что это-то у меня
и из ума вон вышло. Да, впрочем,
что же такое!
Павел Николаевич на первых
же порах объявил,
что он будет жить здесь не менее двух месяцев, договорил себе у содержателя гостиницы особого слугу, самого представительного
и расторопного изо всего гостиничного штата, лучший экипаж с кучером
и парою лошадей, — одним словом, сразу стал не на обыкновенную ногу дюжинного проезжающего, а был редким
и дорогим гостем.
— За
что же ты ее черту-то предлагаешь? Расскажи
же, как вы увиделись, оба были смущены
и долго молчали, а потом…
— Да этого
и я не сказал; а это из Марты,
что ли, — не помню. А ты за которой
же намерен прежде приударить?
— Ах ты сказал… это иное дело! Ты ведь тоже тогда на нутро брал, тебе, верно,
и послышалось,
что я шептал. Ну, а
что же дальше? Он, кажется, тебя побил,
что ли?
— Да; по твоему
же настоянию
и сознался: ты
же уговорил меня,
что надо беречь себя для дела, а не ссориться из-за женщин.
— То есть в
чем же, на какой предмет,
и о
чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт знает, зачем меня схватил
и привез сюда; я
и сам путем ничего иного не знаю, кроме того,
что у тебя дело с крестьянами.
—
Что же такое?
и тут, кажется, обмана не было: ты брал жену во имя принципа. Спас женщину от родительской власти.
— Ну ведь я
же не мог этого знать! Да
и что ты от этого потерял,
что походил вокруг аналоя? Гиль!
— То-то
и есть, но нечего
же и головы вешать. С азбуки нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют;
и дураков, надо уповать, еще
и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись,
и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину… Та ли это Бодростина,
что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости, с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не та!
—
И наверно соврал бы; потому
что сам точно так
же, подлец, думает. Ты хочешь быть добр
и честен?
— Так будь
же прежде богат, чтобы было из
чего добрить
и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный, в свой кузов из кузова тех, от кого, как от козла, ни шерсти, ни молока.
В это время в комнату явился слуга, посланный Гордановым с книгою к Бодростиным,
и вручил ему маленькую записочку, на которую тот только взглянул
и тотчас
же разорвал ее в мельчайшие лепесточки. Долго, впрочем, в ней нечего было
и читать, потому
что на маленьком листке была всего одна коротенькая строчка, написанная мелким женским почерком. Строчка эта гласила: «12 chez vous». [у вас (франц.).]
Горданова на минуту только смутила цифра 12. К какой поре суток она относилась? Впрочем, он сейчас
же решил,
что она не может относиться к полудню; некстати также, чтоб это касалось какой-нибудь
и другой полуночи, а не той, которая наступит вслед за нынешним вечером.
— Еще бы! Деньги, дитя мое, большой эффект в жизни.
И вот раз,
что они у нас с тобой явятся в изобилии, исцелятся даже
и все твои язвы сердечные. Прежде
же всего надобно заботиться о том, чтобы поправить грех юности моей с мужичонками. Для этого я попрошу тебя съездить в деревню с моею доверенностью.
— Ах ты, кум! — Горданов пожал плечами
и комически проговорил, — вот
что общество так губит: предрассудкам нет конца! Нет, лучше поближе, а не подальше! Иди сейчас к генералу, сию
же минуту иди,
и до моего приезда умей снискать его любовь
и расположение. Льсти, лги, кури ему, — словом, делай
что знаешь, это все нужно — добавил он, пихнув тихонько Висленева рукой к двери.
— Господа! — воскликнула она, направляя свое слово как будто исключительно к Форову
и к своему мужу, —
что же вы нас оставили? Позвольте заметить,
что нам это нимало не нравится.
—
И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если возьмем этот вопрос серьезно
и обратимся к истории, к летописям преступлений или к биографиям великих людей
и друзей человечества, везде
и повсюду увидим одно бесконечное ползанье
и круженье по зодиакальному кругу: все те
же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги
и рыбы, с маленькими отменами на всякий случай,
и только. Ново лишь то,
что хорошо забыто.
— Зачем
же вы молчали?
И вообще,
что значит: целый день унылость, а к ночи сплин?
— Вы неисправимы, — промолвила генеральша
и добавила, — я рада бы с вами много говорить, да Вера нездорова; но одно вам скажу: по-моему, этот Горданов точно рефлектор, он все отражал
и все соединял в фокусе, но
что же он нам сказал?
— Ну
и слава богу,
что у тебя все хорошо, — сказал он. — Ты сколько
же берешь нынче в год за дом с Синтяниных?
— Ну вот, здравствуй, пожалуйста! Платишь за все втрое, а берешь то
же самое,
что и сто лет тому назад брала. Это невозможно. Я даже удивляюсь, как им самим это не совестно жить за старую цену,
и если они этого не понимают, то я дам им это почувствовать.
—
Что же, разве ты перешла «переходы»
и видишь пристанище? — пошутил Висленев, гладя сестру по руке
и смотря ей в глаза.
— Покрепись, Ларушка, покрепись, подожди! У меня все это настраивается,
и прежде бог даст хорошенько подкуемся, а тогда уж для всех
и во всех отношениях пойдет не та музыка. А теперь покуда прощай, — добавил он, вставая
и целуя Ларису в лоб, а сам подумал про себя: «Тьфу, черт возьми,
что это такое выходит! Хотел у ней попросить, а вместо того ей
же еще наобещал».
Мы лезем на места, не пренебрегаем властью, хлопочем о деньгах
и полагаем,
что когда заберем в руки
и деньги,
и власть, тогда сделаем
и „общее дело“… но ведь это все вздор, все это лукавство, никак не более, на самом
же деле теперь о себе хлопочет каждый…
— Все не то, все попадается портфель… Вот, кажется,
и спички… Нет!.. Однако
же какая глупость… с кем это я говорю
и дрожу… Где
же спички?.. У сестры все так в порядке
и нет спичек…
Что?.. С какой стати я сказал: «у сестры…» Да, это правда, я у сестры,
и на столе нет спичек… Это оттого,
что они, верно, у кровати.
Его обливал пот
и в то
же время била лихорадка, в голове все путалось
и плясало, сдавалось,
что по комнате кто-то тихо ходит, стараясь не разбудить его.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон
и, опуская штору в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо,
что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто
же знает,
что это мой нож?.. Да
и если я не буду спать, то я на заре пойду
и отыщу его…»
— Скажите, Бога ради! А я думала всегда,
что ты гораздо умнее! Пожалуйста
же вперед не сомневайся. Возьми-ка вот
и погаси мою пахитосу, чтоб она не дымила,
и перестанем говорить о том, о
чем уже давно пора позабыть.
— Ну да! А это ложь. На самом деле я так
же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но ты это расстроил, а вот это
и есть твой долг, который ты должен мне заплатить,
и тогда будет мне хорошо, а тебе в особенности… Надеюсь,
что могу с вами говорить, не боясь вас встревожить?
—
И прекрасно, — продолжала она, застегивая частые петли шинели. — Держись
же хорошенько,
и если ты не сделаешь ошибки, то ты будешь владеть моим мужем вполне, а потом… обстоятельства покажут,
что делать. Вообще заставь только, чтоб от тебя здесь приходили в восторг, в восхищение, в ужас,
и когда вода будет возмущена…
Висленев
же должен быть у меня до тех пор,
и чем скорей, тем лучше.
—
Что же, ведь это ничего: то есть я хочу сказать,
что когда кокетство не выходит из границ, так это ничего. Я потому на этом
и остановился,
что предел не нарушен: знаешь, все это у нее так просто
и имеет свой особенный букет — букет девичьей старого господского дома, Я должен тебе сознаться, я очень люблю эти старые патриархальные черты господской дворни… «зеленого, говорит, только нет у нее». Я ей сегодня подарю зеленое платье — ты позволишь?
— Ну,
что же за беда, это ведь недалеко,
и у них резвая лошадь.
— О, полно, Катя!
Что же может угрожать им? Нет, все это вздор, пустяки; но Вера была так тревожна, как никогда,
и я все это тебе к тому рассказываю, чтобы ты не отнесла моего бегства к чему-нибудь другому, — договорила, слегка краснея, Синтянина.
— Разумеется, знаю: у нее серое летнее, коричневое
и черное,
что из голубого перекрашено, а белое, которое в прошлом году вместе с моею женой к причастью шила, так она его не носит. Да вы ничего: не смущайтесь,
что пошутили, — вот если бы вы меня прибили, надо бы смущаться, а то… да
что же это у вас у самих-то чепец помят?
— Да
что же резонно, все его резоны, это, я говорю, все равно,
что дождь на море, ничего не прибавляют. Интересно бы знать его дела
и дела… Слышишь, отец Евангел, этот Горданов мужичонкам землишку подарил, да теперь выдурить ее у них на обмен хочет.
— Отчего
же? Самая глупая повесть все-таки интереснее,
чем трактат о бревне, упавшем
и никого не убившем.
— Да вы с критикой согласны? Ну а ее-то у него
и нет. Какая
же критика при односторонности взгляда? Это в некоторых теперешних светских журналах ведется подобная критика, так ведь guod licet bovi, non licet Jovi,
что приличествует быку, то не приличествует Юпитеру. Нет, вы Ламене почитайте. Он хоть нашего брата пробирает, христианство, а он лучше, последовательней Фейербаха понимает. Христианство — это-с ведь дело слишком серьезное
и великое: его не повалить.