Неточные совпадения
Пустых и вздорных людей этот брак генерала тешил, а умных и честных, без которых, по Писанию, не стоит ни
один город, этот союз возмутил; но генерал сумел смягчить неприятное впечатление своего поступка, объявив там и сям под
рукой, что он женился на Флоре единственно для того, чтобы,
в случае своей смерти, закрепить за нею и за ее матерью право на казенную пенсию, без чего они могли бы умереть с голоду.
Старик закрыл
одною рукой глаза, а другою затряс
в воздухе, как будто отгоняя от себя страшное видение, и отвернулся.
Она держалась обеими
руками за
одну веревку и, положив на них голову, смотрела вдаль за реку, на широкую, беспредельную зеленую степь, над которою
в синеве неба дотаивало одинокое облачко.
Высокий фасад большого дома, занимаемого семейством Синтянина, был весь темен, но
в одном окне стояла легкая, почти воздушная белая фигура, с лицом, ярко освещенным двумя свечами, которые горели у ней
в обеих
руках.
— Смотри, — она стала загибать
один по
одному пальцы на левой
руке, — генерал Синтянин предатель, но его опасаться особенно нечего; жена его — это женщина умная и характера стального; майор Форов — честность, и жена его тоже; но майора надо беречься; он бывает дурацки прям и болтлив; Лариса Висленева… я уже сказала, что если б я была мужчина, то я
в нее бы только и влюбилась; затем Подозеров…
Иосаф Платонович даже плюнул: очевидно, баба соврала; очевидно, Катерины Астафьевны здесь нет, а между тем идти назад… там корова и собака… Но
в это самое мгновение Висленев дошел до черемухи и отодвинулся назад и покраснел.
В пяти шагах от него, под наклонившеюся до земли веткой, копошился ворох зеленой полосатой материи, и
одна рука ею обтянутая взрывала ножиком землю.
Кишенский пошел строчить
в трех разных газетах, трех противоположных направлений, из коих два, по мнению Ванскок, были безусловно «подлы». Он стал богат;
в год его уже нельзя было узнать, и он не помог никому ни своею полицейскою службой, ни из своей кассы ссуд, а
в печати, если кому и помогал
одною рукой, то другой зато еще злее вредил, но с ним никто не прерывал никаких связей.
Вот
один уже заметное лицо на государственной службе; другой — капиталист; третий — известный благотворитель, живущий припеваючи на счет филантропических обществ; четвертый — спирит и сообщает депеши из-за могилы от Данта и Поэ; пятый — концессионер, наживающийся на казенный счет; шестой — адвокат и блистательно говорил
в защиту прав мужа, насильно требующего к себе свою жену; седьмой литераторствует и
одною рукой пишет панегирики власти, а другою — порицает ее.
Будучи перевенчан с Алиной, но не быв никогда ее мужем, он действительно усерднее всякого родного отца хлопотал об усыновлении себе ее двух старших детей и, наконец, выхлопотал это при посредстве связей брата Алины и Кишенского; он присутствовал с веселым и открытым лицом на крестинах двух других детей, которых щедрая природа послала Алине после ее бракосочетания, и видел, как эти милые крошки были вписаны на его имя
в приходские метрические книги; он свидетельствовал под присягой о сумасшествии старика Фигурина и отвез его
в сумасшедший дом, где потом через месяц
один распоряжался бедными похоронами этого старца; он потом завел по доверенности и приказанию жены тяжбу с ее братом и немало содействовал увеличению ее доли наследства при законном разделе неуворованной части богатства старого Фигурина; он исполнял все, подчинялся всему, и все это каждый раз
в надежде получить
в свои
руки свое произведение, и все
в надежде суетной и тщетной, потому что обещания возврата никогда не исполнялись, и жена Висленева, всякий раз по исполнении Иосафом Платоновичем
одной службы, как сказочная царевна Ивану-дурачку, заказывала ему новую, и так он служил ей и ее детям верой и правдой, кряхтел, лысел, жался и все страстнее ждал великой и вожделенной минуты воздаяния; но она, увы, не приходила.
Висленев встрепенулся, обвел вокруг комнату жалким, помутившимся взглядом и, вздрогнув еще раз, оперся
одною рукой на стол, а другою достал из кармана зубочистку и стал тщательно чистить ею
в зубах.
Но о всем этом не время было думать.
В Петербурге Горданова ждала ужасная весть: все блага жизни, для которых он жертвовал всем на свете, все эти блага, которых он уже касался
руками, отпрыгнули и умчались
в пространство, так что их не было и следа, и гнаться за ними было напрасно. Квартира № 8 сгорела. Пока отбивали железную дверь кладовой,
в ней нашли уже
один пепел. Погибло все, и, главное, залогов погибло вдесятеро более, чем на сумму,
в которой они были заложены.
На это есть тысячи приемов, тысячи способов, и их на словах не перечтешь и не передашь, — это дело практики, — докончила она и, засмеявшись, сжала свои
руки на коленях и заключила, — вот если бы вы попали
в эти сжатые
руки, так бы давно заставила вас позабыть все ваши муки и сомнения, с которыми с
одними очень легко с ума сойти.
— Да,
в это время не являлся. После они очень бедно где-то жили
в Москве,
в холодном доме. Однажды, оставив сына с нянькой
в комнате потеплее, Спиридонов сам лег
в зале на стульях. Утром пришли, а там лежит
один труп: вид покойный, и пальцы правой
руки сложены
в крест. Женины родные хотели его схоронить с парадом, но Испанский Дворянин этого не позволил.
В это время и случись происшествие: ехала чрез их город почтовая карета, лопнул
в ней с горы тормоз, помчало ее вниз, лошадей передушило и двух пассажиров искалечило:
одному ногу переломило, другому —
руку.
С этим она облокотилась на
руку гостя и пошла с ним своею бойкою развалистою походкой чрез гостиную
в зал. Здесь она остановилась на
одну минуту и отдала дворецкому приказание накрыть стол
в маленькой портретной.
Проводив Подозерова, Глафира вернулась на балкон, где застала Водопьянова. «Сумасшедший Бедуин» теперь совсем не походил на самого себя: он был
в старомодном плюшевом картузе,
в камлотовой шинели с капюшоном, с камфорной сигареткой во рту и держал
в руке большую золотую табакерку. Он махал ею и, делая беспрестанно прыжки на
одном месте, весь трясся и бормотал.
Катерина Астафьевна дергала свои седые волосы, а отец Евангел сидел, сложа
руки между колен и глядя себе
в ладони, то сдвигал, то раздвигал их, не допуская
одной до другой.
Так прошел еще час. Висленев все не возвращался еще; а Лариса все сидела
в том же положении, с опущенною на грудь головой, с
одною рукой, упавшею на кровать, а другою окаменевшею с перстом на устах. Черные волосы ее разбегались тучей по белым плечам, нескромно открытым воротом сорочки,
одна нога ее еще оставалась
в нескинутой туфле, меж тем как другая, босая и как мрамор белая, опиралась на голову разостланной у дивана тигровой шкуры.
Горданов каждое мгновение ждал, что она упадет, но она одолела себя и, сделав над собою последнее отчаянное усилие,
одним прыжком перелетела на средину комнаты, но здесь упала на пол с замершими
в ее
руках лацканами его щегольской бобровой курточки.
— Позволь, однако, и мне дать тебе
один совет, — заговорил Горданов, потряхивая
в руке карточкой Синтяниной. — Ты, разумеется, рассчитываешь что-нибудь поставить на этой фотографии, которую мне заказываешь.
В это же самое мгновенье,
в другой комнате, Лара, упершись
одною рукой в бледный лоб Подозерова и поднимая тоненьким пальцем его зеницы, другою крепко сжала его
руку и, глядя перепуганным взглядом
в расширенные зрачки больного, шептала...
При этой шутке старого циника Лариса совсем вспылила и хотя промолчала, но покраснела от досады до самых ушей. Не удавалось ничто, и гости рано стали прощаться. Лариса никого не удерживала и не провожала далее залы. Подозеров
один благодарил гостей и жал им
в передней
руки.
Бодростин, которому Казимира нравилась безмерно и который млел от
одной мысли завладеть ею на тех или других основаниях, разрешил Кишенскому пользоваться и временем, и обстоятельствами, и не прошло недели, как прекрасная Казимира приехала к Михаилу Андреевичу на своих лошадях и
в своей коляске просить его о каком-то ничтожном совете и тут же пригласила его
в свой салон и при этом нежно, нежно и крепко пожала его
руку.
Она глубоко ненавидела
одного Горданова и ему
одному…
одному ему на свете она хотела отомстить за себя тяжело и больно, и это было
в ее
руках.
Он был несколько взволнован и, расшаркавшись впопыхах исключительно пред
одною Глафирой Васильевной, вручил ей маленький конвертик,
в котором был листок, исписанный
рукой Алины.
Остальные сотрапезники сидели за столом
в недоумении. Бодро встала
одна Глафира. Она показала мужу
рукой на дверь кабинета и, взяв письмо из его
рук, сказала ему по-французски...
На дворе уже была ночь, звезды сияли во все небо, ветер несся быстрою струей вокруг открытой платформы и прохлаждал горячечный жар майорши, которая сидела на полу между ящиками и бочками,
в коленях у нее помещался поросенок и она кормила его булочкой, доставая ее из своего узелочка
одною рукой, меж тем как другою ударяла себя
в грудь, и то порицала себя за гордыню, что сердилась на Лару и не видалась с нею последнее время и тем дала усилиться Жозефу и проклятому Гордашке, то, подняв глаза к звездному небу, шептала вслух восторженные молитвы.
Но он не скоро дождался ответа, и то, как слушатели отозвались на его вопрос, не могло показаться ему удовлетворительным. Майор Форов, первый из выслушавших эту повесть Гордановского обращения, встал с места и, презрительно плюнув, отошел к окну. Бодростин повторил ему свой вопрос, но получил
в ответ
одно коротенькое: «наплевать». Потом, сожалительно закачав головой, поднялся и молча направился
в сторону Евангел. Бодростин и его спросил, но священник лишь развел
руками и сказал...
Эта самая обыкновенная весть подействовала на Синтянину чрезвычайно странно, и она тотчас же, как только ей подали самовар, послала
в эту гостиницу просить Форова немедленно прийти домой, но посланная женщина возвратилась
одна с клочком грязной бумажки, на которой
рукой Филетера Ивановича было написано: «Не могу идти домой, — спешите сами сюда, здесь слово и дело».
После обеда гости снова заперлись
в кабинете с генералом, а вечером Перушкин, для забавы Веры, магнетизировал петуха, брал голою
рукой раскаленную самоварную конфорку, показывал, как можно лить фальшивые монеты с помощью
одной распиленной колодочки и, измяв между ладонями мякиш пеклеванного хлеба, изумительно отчетливо оттиснул на клочке почтовой бумажки водянистую сеть ассигнации.
Не успел показаться круп ее белого коня, как из-за него, словно воробьи из гнезда, выпорхнули на разношерстных пахотных лошадках целым конным отрядом до полутора десятка баб, кто
в полушубке навыворот, кто
в зипуне наопашь, иные зашароварившись ногами
в рукава, другие сидя на
одном коне по двое, и у всякой
в руке или звонкий цеп с дубиной, или тяжелые, трезубые навозные вилы.
Горданов пришел, наконец,
в себя, бросился на Висленева, обезоружил его
одним ударом по
руке, а другим сшиб с ног и, придавив к полу, велел людям держать его. Лакеи схватили Висленева, который и не сопротивлялся: он только тяжело дышал и, водя вокруг глазами, попросил пить. Ему подали воды, он жадно начал глотать ее, и вдруг, бросив на пол стакан, отвернулся, поманил к себе
рукой Синтянину и, закрыв лицо полосой ее платья, зарыдал отчаянно и громко...
— Как знать? завещание подписано вчера, и сегодня убийство… Низость всеобщая вокруг, недоверие и шпионство; забегательство вперед
одного пред другим во очищение себя. Горданов доносит, вы доносите, Висленев доносит, Лариса доносит… наконец, я тоже писал, потому что я должен был писать, зная затевающееся преступление, и… все это
в разные
руки, и теперь все это вдруг сбылось.
Это происходило, вероятно, оттого, что
одно колено мертвеца окостенело
в согнутом положении и
руки его застыли
в самом широком размахе.
— Да-с; подбираемся-с, подбираемся… и заметьте-с, что довольно дружно
один за другим. А ведь
в существе нечему здесь много и удивляться: всему этому так надлежало и быть: жили, жили долго и наступила пора давать другим место жить. Это всегда так бывает, что смерти вдруг так и хлынут, будто мешок прорвется. Катерина же Астафьевна, знаете, женщина тучная, с сердцем нетерпячим… приехала к нам как раз во время похорон Веры, узнала, что муж
в тюрьме, и повезла ногой и
руку повесила.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни
одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним,
одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив
рукой свои черные густые волосы.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а
в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас
в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под
руку то с
одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел
в бричку.
У всякого есть свой задор: у
одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места
в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть
одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою
рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как
рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Но господа средней
руки, что на
одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни
в чем не бывало садятся за стол
в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».