Неточные совпадения
Всем этим прожить
было невозможно,
тем более, что приходилось воспитывать нынешних владельцев дома, Иосафа Платоновича, бывшего тогда
в шестом классе гимназии, и Ларису Платоновну, оставшуюся
в совершенном малолетстве.
Вдова Висленева вела жизнь аккуратную и расчетливую, и с тяжкою нуждой не зналась, а отсюда
в губернских кружках утвердилось мнение, что доходы ее отнюдь не ограничиваются домом да пенсией, а что у нее, кроме
того, конечно,
есть еще и капитал, который она тщательно скрывает, приберегая его на приданое Ларисе.
— Мама, дружок мой, не спрашивай меня об этом, это, может
быть,
в самом деле все пустяки, которые я преувеличиваю; но их… как тебе, мама, выразить, не знаю. Он хочет любить
то, чего любить не может, он верит
тем, кому не доверяет; он слушается всех и никого… Родная! прости мне, что я тебя встревожила, и забудь о моей болтовне.
Когда приезжал на каникулы Иосаф Висленев из университета, он и Саша встречались друг с другом каждый раз чрезвычайно тепло и нежно, но
в то же время
было замечено, что с каждою побывкой Висленева домой радость свидания с Сашей охладевала.
Она
была всегда если не
в слезах,
то в страхе, — так ее все себе и представляли, и связывали это представление с характером генерала Синтянина.
Дело
в том, что у Эльвиры Карловны,
в то время, когда она приехала с Синтяниным из Петербурга,
была десятилетняя дочь, Флора, от законного брака Эльвиры Карловны с бедным ювелирным подмастерьем из немцев, покинутым женою
в Петербурге, неизвестно за что и почему!
Что же касается до самого художника,
то он
был отчислен от канцелярии генерала и отдан
в другую команду,
в чьи-то суровые руки; несчастный не вынес тяжкой жизни, зачах и умер.
В чем заключается этот секрет полнеть и не распадаться
в несчастии? (А что Александра Ивановна
была несчастлива,
в том не могло
быть ни малейшего сомнения. Это
было признано всеми единогласно).
По смерти матери, она опять
было уехала
в Петербург к брату, но через месяц стала собираться назад, и с
тех пор
в течение трех с половиною лет брата не видала.
Легкая фигура ее имеет свою особенность, и особенность эта заключается именно
в том, что у нее не только
была фигура, но у нее
была линия; видя ее раз, ее можно
было нарисовать всю одною чертою от шляпки до шлейфа.
— Да, — проговорила Катерина Астафьевна, ни к кому особенно не обращаясь: — чему, видно,
быть,
того не миновать. Нужно же
было, чтоб я решила, что мне замужем не
быть, и пошла
в сестры милосердия; нужно же
было, чтобы Форова
в Крыму мне
в госпиталь полумертвого принесли! Все это судьба!
—
То есть я ждала тебя, Жозеф, но не сегодня; я только сейчас получила твое письмо, что ты
в Москве и едешь сюда с каким-то твоим товарищем.
— Да, он здесь,
то есть здесь
в городе, мы вместе приехали, но он остановился
в гостинице. Я сам не думал
быть сюда так скоро, но случайные обстоятельства выгнали нас из Москвы раньше, чем мы собирались. Ты, однако, не
будешь на меня сердиться, что я этак сюрпризом к тебе нагрянул?
—
То есть в чем же, на какой предмет, и о чем я могу откровенничать? Ты, ведь, черт знает, зачем меня схватил и привез сюда; я и сам путем ничего иного не знаю, кроме
того, что у тебя дело с крестьянами.
— Дело
в истине, изреченной
в твоей детской прописи: «истинный способ
быть богатым состоит
в умерении наших желаний». Не желай ничего знать более
того, что тебе надо делать
в данную минуту.
— То-то и
есть, но нечего же и головы вешать. С азбуки нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину…
Та ли это Бодростина, что
была Глаша Акатова, которая,
в дни нашей глупости, с нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это не
та!
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что
есть царь
в голове. Чего ей не
быть дюшессой? Она всем сумела бы
быть. Вот это-то и надо иметь
в уме таким людям, как мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет
в лес по малину спустя время,
тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе
в кузовок.
— Так
будь же прежде богат, чтобы
было из чего добрить и щедрить, а для этого… пересыпай, любезный,
в свой кузов из кузова
тех, от кого, как от козла, ни шерсти, ни молока.
Время, когда из Петербурга можно
было наезжать
в провинции с
тем, чтобы здесь пропагандировать да развивать свои теории, прошло безвозвратно.
Вы, господа «передовые», трунили, что
в России железных дорог мало, а железные дороги вам первая помеха; они наделали, что Питер совсем перестает
быть оракулом, и теперь, приехав сюда из Петербурга, надо устремлять силы не на
то, чтобы кого-нибудь развивать, а на
то, чтобы кого-нибудь… обирать.
— Вот здесь,
в моем лбу и
в твоем послушании и скромности. Я тебе это сказал
в Москве, когда уговорил сюда ехать, и опять тебе здесь повторяю
то же самое. Верь мне; вера не гиль, она горы двигает; верь
в меня, как я
в тебя верю, и ты
будешь обладать и достатком, и счастием.
В это время
в комнату явился слуга, посланный Гордановым с книгою к Бодростиным, и вручил ему маленькую записочку, на которую
тот только взглянул и тотчас же разорвал ее
в мельчайшие лепесточки. Долго, впрочем,
в ней нечего
было и читать, потому что на маленьком листке
была всего одна коротенькая строчка, написанная мелким женским почерком. Строчка эта гласила: «12 chez vous». [у вас (франц.).]
Простите меня, но, мне кажется, нет нужды более доказывать, что значение женщины
в так называемый «наш век» едва ли возвеличено
тем, что ей, разжалованной царице, позволили
быть работницей!
За столом говорил только Висленев, и говорил с одним генералом о делах, о правительстве, о министрах. Вмешиваться
в этот разговор охотников не
было. Висленев попробовал
было подтрунить над материализмом дяди, но
тот отмолчался, тронул он
было теткину религиозность, посмеявшись, что она не
ест раков, боясь греха, но Катерина Астафьевна спокойно ответила...
— Ну, помнишь, ведь я обещал тебе, что я
буду помогать и даже определил тебе триста рублей
в год, но мне, дружочек Лара, так не везет, — добавил он, сжимая руку сестре, — мне так не везет, что даже одурь подчас взять готова! Тяжко наше переходное время!
То принципы не идут
в согласие с выгодами,
то… ах, да уж лучше и не поднимать этого! Вообще тяжело человеку
в наше переходное время.
Висленев ушел к себе, заперся со всех сторон и, опуская штору
в окне, подумал: «Ну, черт возьми совсем! Хорошо, что это еще так кончилось! Конечно, там мой нож за окном… Но, впрочем, кто же знает, что это мой нож?.. Да и если я не
буду спать,
то я на заре пойду и отыщу его…»
Одним словом, это
была сама Глафира Васильевна Бодростина, жена престарелого губернского предводителя дворянства, Михаила Андреевича Бодростина, —
та самая Бодростина, которую не раз вспоминали
в Висленевском саду.
В то время как он
был занят такою работой, Бодростина пересела
в угол дивана и, сложив на груди руки, начала спокойным, деловым тоном...
— Ты совсем не о
том говоришь, — возразила Бодростина, — я очень хорошо знаю, что ты всегда гол, как африканская собака, у которой пред тобой
есть явные преимущества
в ее верности, но мне твоего денежного платежа и не нужно. Вот, на тебе еще!
Но я и на такие курбеты
была неспособна: сидеть с вашими стрижеными, грязношеими барышнями и слушать их бесконечные сказки «про белого бычка», Да склонять от безделья слово «труд», мне наскучило; ходить по вашим газетным редакциям и не выручать тяжелою работой на башмаки я считала глупым, и
в том не каюсь…
— Чокнемся! — сказала Бодростина и, ударив свой стакан о стакан Горданова,
выпила залпом более половины и поставила на стол. — Теперь садись со мной рядом, — проговорила она, указывая ему на кресло. — Видишь,
в чем дело: весь мир,
то есть все
те, которые меня знают, думают, что я богата: не правда ли?
— Вон видишь ты
тот бельведер над домом, вправо, на горе?
Тот наш дом, а
в этом бельведере,
в фонаре, моя библиотека и мой приют. Оттуда я тебе через несколько часов дам знать, верны ли мои подозрения насчет завещания
в пользу Кюлевейна… и если они верны…
то… этой белой занавесы, которая парусит
в открытом окне, там не
будет завтра утром, и ты тогда… поймешь, что дело наше скверно, что миг наступает решительный.
— И прекрасно, — продолжала она, застегивая частые петли шинели. — Держись же хорошенько, и если ты не сделаешь ошибки,
то ты
будешь владеть моим мужем вполне, а потом… обстоятельства покажут, что делать. Вообще заставь только, чтоб от тебя здесь приходили
в восторг,
в восхищение,
в ужас, и когда вода
будет возмущена…
— Смотри, — она стала загибать один по одному пальцы на левой руке, — генерал Синтянин предатель, но его опасаться особенно нечего; жена его — это женщина умная и характера стального; майор Форов — честность, и жена его тоже; но майора надо беречься; он бывает дурацки прям и болтлив; Лариса Висленева… я уже сказала, что если б я
была мужчина,
то я
в нее бы только и влюбилась; затем Подозеров…
— Да, да, ты верно его определяешь; но эти господа испанские дворяне самый опасный народ: у них
есть дырявые плащи,
в которых им все нипочем — ни холод, ни голод. А ты с ним, я знаю, непременно столкнешься,
тем более, что он влюблен
в Ларису.
Если ты захочешь меня видеть,
то ты
будешь действовать так, как я говорю, и если
будешь действовать так,
то вот моя рука тебе, что Бодростин
будет у тебя сам и
будет всем хорошо, а тебе
в особенности…
После ночи, которою заключился вчерашний день встреч, свиданий, знакомств, переговоров и условий, утро встало неласковое, ветреное, суровое и изменчивое. Солнце, выглянувшее очень рано, вскоре же затем нырнуло за серую тучу, и
то выскакивало на короткое время
в прореху облаков,
то снова завешивалось их темною завесой. Внизу
было тихо, но вверху ветер быстро гнал бесконечную цепь тяжелых, слоистых облаков, набегавших одно на другое, сгущавшихся и плывших предвестниками большой тучи.
Иосаф Платонович сорвался с кровати, быстро бросился к окну и высунулся наружу. Ни на террасе, ни на балконе никого не
было, но ему показалось, что влево,
в садовой калитке,
в это мгновение мелькнул и исчез клочок светло-зеленого полосатого платья. Нет, Иосафу Платоновичу это не показалось: он это действительно видел, но только видел сбоку, с
той стороны, куда не глядел, и видел смутно, неясно, почти как во сне, потому что сон еще взаправду не успел и рассеяться.
Это
была та самая девочка, которая ввела его вчера
в сад. Она одета сегодня, как и вчера,
в темном люстриновом платьице, с зеленым шерстяным фартуком.
— Да, а
то она и
в виду его не имеет: «у барышни, говорит,
есть одно крепоновое зеленое».
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю не переедет
в деревню,
то, верно, сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич такой нецеремонливый, что, может, даже и нарочно завернет к нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен
будешь отдать визит, и
в барышах
будет только
то, что старик выйдет любезнее тебя.
—
То есть вокруг,
в одной меже, это здесь называют «островком».
— Я не могу себе простить, что я вчера ее оставляла одну. Я думала, что она спит днем, а она не спала, ходила пред вечером к отцу, пока мы сидели
в саду, и ночью… представь ты… опять
было то, что тогда…
Висленев вышел со двора, раскрыл щегольской шелковый зонт, но, сделав несколько шагов по улице, тотчас же закрыл его и пошел быстрым ходом. Дождя еще не
было; город Висленев знал прекрасно и очень скоро дошел по разным уличкам и переулкам до маленького, низенького домика
в три окошечка. Это
был опять
тот же самый домик, пред которым за час пред этим Синтянина разговаривала с Форовой.
В это время на тропинке показался майор Форов. Он
был в старом, грязном-прегрязном драповом халате, подпоясанном засаленными шнурами; за пазухой у него
был завязан ребенок,
в левой руке трубка, а
в правой книга, которую он читал
в то самое время, как дитя всячески старалось ее у него вырвать.
«Он бежит меня и tant mieux [
тем лучше (франц.).]». Она истерически бросила за окно пахитоску и, хрустнув пальцами обеих рук, соскользнула на диван, закрыла глаза и заснула при беспрестанных мельканиях слов: «Завтра, завтра, не сегодня — так ленивцы говорят: завтра, завтра». И вдруг пауза, лишь на рассвете
в комнату является черноглазый мальчик
в розовой ситцевой рубашке, барабанит и громко
поет...
В среде слушателей нашлись несколько человек, которые на первый раз немножко смутились этим новшеством, но Горданов налег на естественные науки; указал на
то, что и заяц применяется к среде — зимой белеет и летом темнеет, а насекомые часто совсем не отличаются цветом от предметов, среди которых живут, и этого
было довольно: гордановские принципы сначала сделались предметом осуждения и потом быстро стали проникать
в плоть и кровь его поклонников.
Павлу Николаевичу не трудно
было доказать, что нигилизм стал смешон, что грубостию и сорванечеством ничего не возьмешь; что похвальба силой остается лишь похвальбой, а на деле бедные новаторы, кроме нужды и страданий, не видят ничего, между
тем как сила, очевидно, слагается
в других руках.
Кишенский пошел строчить
в трех разных газетах, трех противоположных направлений, из коих два, по мнению Ванскок,
были безусловно «подлы». Он стал богат;
в год его уже нельзя
было узнать, и он не помог никому ни своею полицейскою службой, ни из своей кассы ссуд, а
в печати, если кому и помогал одною рукой,
то другой зато еще злее вредил, но с ним никто не прерывал никаких связей.
Богатырю нашему только нужно
было к
тому копью доброе древко, и он немедленно же пустился поискать его себе
в давно знакомом чернолеске.