Неточные совпадения
Покой
был известного рода, ибо гостиница
была тоже известного рода,
то есть именно такая, как бывают гостиницы
в губернских городах, где за два рубля
в сутки проезжающие получают покойную комнату с тараканами, выглядывающими, как чернослив, из всех углов, и дверью
в соседнее помещение, всегда заставленною комодом, где устраивается сосед, молчаливый и спокойный человек, но чрезвычайно любопытный, интересующийся знать о всех подробностях проезжающего.
Когда все это
было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться
в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который
был сообщен и принесенному вслед за
тем мешку с разным лакейским туалетом.
Как
в просвещенной Европе, так и
в просвещенной России
есть теперь весьма много почтенных людей, которые без
того не могут покушать
в трактире, чтоб не поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто
в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает
в город; расспросил внимательно о состоянии края: не
было ли каких болезней
в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и
тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Коцебу,
в которой Ролла играл г. Поплёвин, Кору — девица Зяблова, прочие лица
были и
того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша
была напечатана
в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону: узнать, нет ли там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил
в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попадалось.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова
в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого
было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат,
в другую комнату, там я тебе что-то скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Хотя почтмейстер
был очень речист, но и
тот, взявши
в руки карты,
тот же час выразил на лице своем мыслящую физиономию, покрыл нижнею губою верхнюю и сохранил такое положение во все время игры.
Это займет, впрочем, не много времени и места, потому что не много нужно прибавить к
тому, что уже читатель знает,
то есть что Петрушка ходил
в несколько широком коричневом сюртуке с барского плеча и имел, по обычаю людей своего звания, крупный нос и губы.
Кроме страсти к чтению, он имел еще два обыкновения, составлявшие две другие его характерические черты: спать не раздеваясь, так, как
есть,
в том же сюртуке, и носить всегда с собою какой-то свой особенный воздух, своего собственного запаха, отзывавшийся несколько жилым покоем, так что достаточно
было ему только пристроить где-нибудь свою кровать, хоть даже
в необитаемой дотоле комнате, да перетащить туда шинель и пожитки, и уже казалось, что
в этой комнате лет десять жили люди.
Что думал он
в то время, когда молчал, — может
быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и
то же», — Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной человек
в то время, когда барин ему дает наставление.
— Направо, — сказал мужик. — Это
будет тебе дорога
в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так,
то есть ее прозвание Маниловка, а Заманиловки тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом, каменный,
в два этажа, господский дом,
в котором,
то есть, живет сам господин. Вот это тебе и
есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет никакой здесь и не
было.
Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе
в деревню за пятнадцать верст,
то значит, что к ней
есть верных тридцать.
Для пополнения картины не
было недостатка
в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на
то что голова продолблена
была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни
то ни се, ни
в городе Богдан, ни
в селе Селифан, по словам пословицы.
У всякого
есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места
в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше
той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о
том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого
есть свое, но у Манилова ничего не
было.
Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о
том, как бы хорошо
было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы
были по обеим сторонам лавки, и чтобы
в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян.
— Больше
в деревне, — отвечал Манилов. — Иногда, впрочем, приезжаем
в город для
того только, чтобы увидеться с образованными людьми. Одичаешь, знаете, если
будешь все время жить взаперти.
Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они
были готовы усмехнуться,
в ту же минуту открывал рот и смеялся с усердием.
— Я?.. нет, я не
то, — сказал Манилов, — но я не могу постичь… извините… я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться… Может
быть, здесь…
в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может
быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно
в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и
в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может
быть, и не видано
было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и
то в минуту самого головоломного дела.
Манилов
был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку и долго смотрели молча один другому
в глаза,
в которых видны
были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя и продолжал жать ее так горячо, что
тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался
в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте, не
было бы для меня большего блаженства, как жить с вами если не
в одном доме,
то, по крайней мере,
в самом ближайшем соседстве.
Этот чубарый конь
был сильно лукав и показывал только для вида, будто бы везет, тогда как коренной гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что
был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что даже
в глазах их
было заметно получаемое ими от
того удовольствие.
— Нет, барин, как можно, чтоб я
был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело
быть пьяным. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить,
в том нет худого; и закусили вместе. Закуска не обидное дело; с хорошим человеком можно закусить.
Между
тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может
быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт
в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок
в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
«Хорошо бы
было, — подумала между
тем про себя Коробочка, — если бы он забирал у меня
в казну муку и скотину.
Он всегда так поспешно выдвигался и задвигался
в ту же минуту хозяином, что наверно нельзя сказать, сколько
было там денег.
Селифан
был во всю дорогу суров и с
тем вместе очень внимателен к своему делу, что случалося с ним всегда после
того, когда либо
в чем провинился, либо
был пьян.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало
было сделано, и оба почти
в одно и
то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге
была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
— А ведь
будь только двадцать рублей
в кармане, — продолжал Ноздрев, — именно не больше как двадцать, я отыграл бы всё,
то есть кроме
того, что отыграл бы, вот как честный человек, тридцать тысяч сейчас положил бы
в бумажник.
Белокурый
был один из
тех людей,
в характере которых на первый взгляд
есть какое-то упорство.
— Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она
была не
в убытке, потому что запросила вчетверо против
того, что стоила водка.
Так как разговор, который путешественники вели между собою,
был не очень интересен для читателя,
то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому, может
быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль
в нашей поэме.
Если же этого не случится,
то все-таки что-нибудь да
будет такое, чего с другим никак не
будет: или нарежется
в буфете таким образом, что только смеется, или проврется самым жестоким образом, так что наконец самому сделается совестно.
В ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти
в какое хотите предприятие, менять все что ни
есть на все, что хотите.
Впрочем, редко случалось, чтобы это
было довезено домой; почти
в тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком, а
в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так что сам хозяин отправлялся
в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Ноздрев повел их
в свой кабинет,
в котором, впрочем, не
было заметно следов
того, что бывает
в кабинетах,
то есть книг или бумаги; висели только сабли и два ружья — одно
в триста, а другое
в восемьсот рублей.
Это заставило его
быть осторожным, и как только Ноздрев как-нибудь заговаривался или наливал зятю, он опрокидывал
в ту же минуту свой стакан
в тарелку.
— Здесь Ноздрев, схвативши за руку Чичикова, стал тащить его
в другую комнату, и как
тот ни упирался ногами
в пол и ни уверял, что он знает уже, какая шарманка, но должен
был услышать еще раз, каким образом поехал
в поход Мальбруг.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна только бутылка с каким-то кипрским, которое
было то, что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его
в боковую комнату, где
была приготовлена для него постель...
Услыша эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с
тем чувствуя, что держать Ноздрева
было бесполезно, выпустил его руки.
В это самое время вошел Порфирий и с ним Павлушка, парень дюжий, с которым иметь дело
было совсем невыгодно.
Осведомившись
в передней, вошел он
в ту самую минуту, когда Чичиков не успел еще опомниться от своего страха и
был в самом жалком положении,
в каком когда-либо находился смертный.
Пьян ты, что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим, что он виноват,
то тут же вымолвил он, приосанясь: «А ты что так расскакался? глаза-то свои
в кабаке заложил, что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но не тут-то
было, все перепуталось.
Везде, где бы ни
было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье, не похожее на все
то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит
в нем чувство, не похожее на
те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь.
Хорошо
то, что она сейчас только, как видно, выпущена из какого-нибудь пансиона или института, что
в ней, как говорится, нет еще ничего бабьего,
то есть именно
того, что у них
есть самого неприятного.
Известно, что
есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ
был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на
того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Засим, подошедши к столу, где
была закуска, гость и хозяин
выпили как следует по рюмке водки, закусили, как закусывает вся пространная Россия по городам и деревням,
то есть всякими соленостями и иными возбуждающими благодатями, и потекли все
в столовую; впереди их, как плавный гусь, понеслась хозяйка.
— Да, конечно, мертвые, — сказал Собакевич, как бы одумавшись и припомнив, что они
в самом деле
были уже мертвые, а потом прибавил: — Впрочем, и
то сказать: что из этих людей, которые числятся теперь живущими? Что это за люди? Мухи, а не люди.
Но нет: я думаю, ты все
был бы
тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы
в ход и жил бы ты
в Петербурге, а не
в захолустье.
Вся разница
в том, что теперь ты упишешь полбараньего бока с кашей, закусивши ватрушкою
в тарелку, а тогда бы ты
ел какие-нибудь котлетки с трюфелями.