Неточные совпадения
—
Не знаю, буду ли я на престоле, но если судьба возведет меня на него, то
не удивляйтесь тому, что я начну делать. Вы знаете
мое сердце, но вы
не знаете людей, а я знаю, как следует их вести…
— Все и все: все суть
мои подданные; все они мне равны, и всем равно я государь; так хочу, чтобы никому
не было в том возбраняемо.
— Худо, государь, сколько ни стараюсь истребить все беспредельное и бесстыднейшее воровство и сколько ни прилагаю всех
моих стараний об искоренении всех злоупотреблений, вкравшихся во все дворцовые должности —
не могу сладить… Все старания
мои как-то ни ползут, ни едут…
— Какая,
не нам то видать, а только чует
мое холопье сердце, что беда
не малая…
А вы меня
не любите, и я вам изъясню сие: я заключаю о любви каждого ко мне по любви его к
моим подданным и думаю, что когда кто
не любит
моих подданных, также
не любит в лице их и меня.
— Нет-с, ваше величество, я
не уеду из резиденции
моего обожаемого монарха.
— Знаю, знаю, я все знаю, даже знаю, что теперь ты мне в глаза лжешь… Ты
не читал
моих писем, ты даже их
не распечатывал… Вот они…
— Как? Это уж
мое дело… Где бы ты ни был, ты
не уйдешь от
моих наблюдений… Скажи лучше что-нибудь в твое оправдание.
— Знаю… знаю, что вы, — она перешла на это местоимение, — пользуясь
моею молодостью, проделали надо мной некрасивую вещь, которая в прошлое царствование могла пройти для вас, если
не совершенно безнаказанной, то без особых тяжелых последствий…
Не то теперь… Ведь есть, как вы знаете, свидетели нашего брака…
— Вы
не знаете… Впрочем, ведь вы
не соблаговолили прочесть
моих писем.
— Я
не женат, — отчеканивая каждое слово, сказал Виктор Павлович. — Я пошутил, дядя… И она пошутила, назвавшись
моею женою… Внуши, пожалуйста, это Петровичу…
— Это, однако,
не объясняет мне ничего в наших отношениях, да и самое требование ваше о
моем переезде сюда, в квартиру с такими странными приспособлениями, мне, признаться, совсем непонятно…
— Но почему же вы
не хотите быть
моей женой? — прошептал он, совершенно подавленным голосом.
— Вопрос более чем странен… Я затрудняюсь ответить, так как вы сейчас доказали мне, что
не любите откровенности… Ну, хоть бы затем, чтобы быть холоднее с
моими поклонниками…
— А вы этого
не можете сообразить… Между тем это так просто… Теперь вы
мой раб, а тогда я буду вашей рабою…
— А по
моему этот цветок,
не сожженный жаром теплиц, просто дура… Она никогда
не сделает партии…
— Уста
мои немеют от наполняющей душу
мою благодарности за этот знак почета, которым вы, ваше величество, хотите отличить меня… Но, к прискорбию
моему,
не смею и
не могу принять жалуемой мне вашим величеством награды… — низко поклонился аббат.
— Почему это, — сказал Павел Петрович, — никто
не сумеет приготовить мне шоколад, какой я пил только однажды, во время путешествия
моего по Италии, в монастыре отцов иезуитов? Он был превкусный…
— На это государь и рассчитывает… Изволил спросить
мое мнение… В нем вы
не можете сомневаться… я высказался о вас с самой хорошей стороны…
— Ну, батюшка, ваше сиятельство, лучше
не искушайте
мое бабье. С каких это капиталов нам разъезжать из города в город, да еще во время празднеств… На одни тряпки да разные фальбала какая уйма денег выйдет! — вставил свое слово Владимир Сергеевич.
— И сделаю, ваше превосходительство, сделаю… Еще
не все потерял у государя
моего… Еще в силе…
— Граф Иван Павлович!.. баловник… Все он, бабий угодник! Ему-то хорошо, выхлопотал, бабы-то
мои чуть Богу на него
не молятся… Мне-то каково?
— Прошу вас
не сомневаться в
моей искренности. Я
не знаю женщин лучше русских, — продолжал граф. — А в жизни женщина — все.
— Это у Буксгевдена! — громко ответил Дмитревский. — Пока он в городе, я буду посещать его. И чтобы никто
не воображал себе, что я намерен прятаться, я приказал стоять у его подъезда экипажу с
моим гербом и
моею ливреею.
— Чувство дружбы старше практичности. А, впрочем, ведь он
не преступник и, надеюсь, что меня
мои друзья
не перестанут посещать, когда я более
не буду товарищем министра.
— Я низко поклонился, — продолжал Строганов, — ушел и стал приготовляться к тому, чтобы выехать на следующий же день; но мне намекнули, что я
не дурно сделал бы, уехав немедленно, потому что государь, по уходе
моем, изволил сказать...
—
Не надо, вероятно, и сообщать
моего разговора с ним… Вы его слышали…
Не даром Люси даже обиделась вашей к ней невнимательностью.
— Я объявил себя протектором ордена, но
не нахожу удобным принять его под свою непосредственную власть, — отвечал государь. — Я
не хочу давать тему
моим врагам, которые начнут кричать, что я сделал это с целью территориальных приобретений…
«Теперь же, к прискорбию
моему, — продолжал государь, — я вижу что мысль эта была ошибочна, и что Россия должна выходить на бой, с оружием в руках против врагов общественного порядка,
не дожидаясь
не только нападения, но даже малейшего вызова с их стороны, и я для уничтожения гибельных революционных стремлений, воспользуюсь этою властью и теми средствами, которыми располагаю, как самодержавный русский император».
Он иначе и вернее, чем папа и иезуиты, понимал евангельские слова: «царство
Мое —
не от мира сего».
— Зачем же вы, Франциска, позволили ему дожидаться, он мог бы зайти в другой раз… Вы знаете, что я
не люблю, когда без меня в
моей квартире находятся посторонние лица.
— Что же вы ничего
не говорите… Берегитесь,
мое терпение может лопнуть.
— Я говорю
не о том неуважении, от которого идут под защиту мужей и братьев… — продолжала она. — Но я для всех девушка, а в жизни девушек вообще есть срок, когда репутация их становится сомнительной…
Моя же жизнь сложилась так, что для этой репутации слишком много оснований… В каком обществе вращаюсь я? Среди французских актрис и эмигрантов, а между тем, как жена гвардейского офицера, дворянина, как Оленина, я могла бы добиться приема ко двору, чего добилась же эта мерз…
— Впрочем, я возьму записку и при первой открывшейся вакансии… Он ведь в Москве на месте, может подождать… И то место вначале будет
не особенное… Справедливость прежде всего, нельзя сажать на головы своим служащим… Можно, наконец, предложить кому-либо из
моих чиновников обменяться местами, для некоторых из них петербургский климат вреден.
— Вы должны оценить заботу о вас и святой католической церкви, в
моем лице, как ее недостойном представителе… Вот десять тысяч рублей, которые я вручаю вам из братской кассы для соответствующей на первое время поддержки вашего будущего положения… И в будущем касса нашего братства, по мере пользы, которую вы принесете безусловным повиновением его видам и предначертаниям,
не останется для вас закрытой…
— Я, по
моему званию, — начал патер, держа глаза опущенными долу, — мало занимаюсь, да и почти
не интересуюсь мирскими вопросами, но… я что-то слышал вроде этого…
— Откровенно должен сказать вам, что вы этим окажите большую услугу
не только лицам, но и делу, вы окажете, дочь
моя, услугу той религии, которую вы исповедываете. Обращение схизматической России в католичество — вот цель, которую преследуем мы, и перед которой
не остановимся ни перед каками жертвами.
— Это, дочь
моя, только одна сторона вопроса, другая заключается в том, чтобы граф повлиял на свою будущую жену в смысле торжества католической религии и чтобы от сближения с ней графа Кутайсова
не пострадали наши интересы и высокие цели приведения России на истинный путь единой римско-католической религии…
— А потому, что он также, как и вы, вдался было в религиозные рассуждения, которые, по
моему мнению, совершенно
не идут к делу и только мешают людям договориться о земном…
— Жизнь Похвисневой… в
моей воле… — с расстановкой спросил аббат. — Я вас
не понимаю, или лучше сказать, я вас боюсь понимать…
— Каприз капризу рознь, господин аббат, — задыхаясь от внутреннего волнения, сказала она. — Женщина женщине также, да я с вами и
не говорю, как женщина, а как человек, который предлагает вам сделать дело, которое
не могли сделать вы, и сделать в несколько дней, но за это ставит свои непременные условия, которые
не могут считаться капризом… Если вам
не угодно принять
мои услуги, то я
не навязываюсь… Пусть Оленин женится на Похвисневой…
— Очень трудный, красавица
моя, очень трудный… Самый цвет платья требует счастливой угадки; иной день его величеству
не нравятся яркие цвета, а другой темные, а между тем, произвести на него при первом появлении, чем бы то ни было, неприятное впечатление означает испытать полный неуспех в обращенной к нему просьбе…
— Я
не подозревала обмана, отдалась
моему мужу, который через месяц объявил мне в глаза, что я ему
не жена, а любовница, и предложил заплатить мне…
На
мои вопросы она или
не отвечает, или же отделывается ответом, равносильным молчанию: „Сама
не знаю почему“.
— Как какое… Он терпеть
не может свою жену и безумно влюблен в фрейлину Похвисневу. Положим, она очень хороша… Но на
мой взгляд Родзевич, теперяшняя Оленина, лучше. Это дело вкуса.
«Что же это такое, — думал он. — Она замужем!.. Значит она насмеялась, надругалась надо мною… В то время, когда она была в
моих объятиях, она обдумывала план, как узаконить свой брак с Олениным, с которым она жила под одною кровлею… Быть может даже виделась… Быть может так же ласкала, как меня… Непременно ласкала… если
не теперь, то раньше, после их свадьбы».
«И она теперь жена другого, она потеряна для меня навсегда, а между тем, я чувствую, что как ни безнравственна она, я
не могу и
не хочу вырвать ее образ из
моего сердца».
— Честь ты спас, — говорит, —
моего имени… Век
не забуду твоей милости… Детей ее, Осю и Анюту, награжу, все состояние оставлю им… Бумагу, вот оправлюсь немного, напишу… А тебя, хочешь, на волю отпущу, сколько хочешь тыщ дам на обзаведение…
«И что может сделать ему этот бедняк горбун, сохранивший о нем такую долгую память? Разве его тайна
не в более опасных руках? Молчание этого несчастного можно купить за несколько рублей. Он знал, кроме того,
мою мать… Он расскажет мне о ней… Я совсем
не помню ее. Кто она была?..»
— А между тем, когда я только одна знала
мои обязанности к ни для кого неведомому
моему мужу, я
не позволила себе ни малейшего легкомыслия… Вы хорошо знаете это по себе, граф. Быть может, вы приписывали это чему-нибудь другому, но прошу вас верить, что это было только торжество долга над увлечением, скажу более, над чувством…