Неточные совпадения
Свиридов с любопытством следил глазами за движениями князя. Увидев, что
тот вынул из кармана маленькую записку, он
стал шарить в своем кармане и вынул такую же, во всем похожую на первую, которую и поднес к документу, представленному его соперником.
С начала октября императрица Анна Иоанновна
стала прихварывать. Это состояние нездоровья государыни, конечно, не могло не отразиться на состоянии духа придворных вообще и близких к императрице людей в частности. Одно обстоятельство усугубляло страх придворных за жизнь государыни, несмотря на
то, что случившееся внезапное нездоровье Анны Иоанновны вначале было признано врачами легким недомоганием и не представляло, по их мнению, ни малейшей опасности,
тем более что императрица была на ногах.
Он начал с
того, что сделался камергером, вскоре немецкий император возвел его в графское достоинство; потом он
стал обер-камергером и кавалером ордена святого Андрея.
После
того как Эрнст-Иоганн
стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал в Россию кавалера своего маленького двора с поздравлением своего родственника. Подкупами и интригами русский двор довел дело до
того, что в 1737 году, когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать в герцоги
того, которого они десять лет
тому назад не пожелали признать даже только равным себе.
Его брат Эрнст Бирон
стал властным и грозным временщиком у русского престола. Получив его приглашение, братья не задумались оставить Польшу и в
том же 1730 году прибыли в Россию, где старший, Карл, из польских подполковников был переименован в русские генерал-майоры, а младший, Густав, капитан панцирных войск польской республики, сделан 1 ноября майором только что учрежденной лейб-гвардии Измайловского полка.
После погребения все возвратились в дом Бирона на большой обед, на котором уже больше веселились, нежели скорбели. Казалось, все забыли печальное событие. Муж и ее брат — только двое были сражены действительною скорбью. Он любил ее во все время супружества — это видно было из его обращения с ней. Огорченный потерей любимой жены и скучая невольным одиночеством, Густав Бирон
стал подумывать о развлечениях боевой жизни,
тем более что случай к ним представился сам собою.
Приятели уселись в кресла, и майор приказал подать трубки. Когда они задымились, Сергей Семенович подробно
стал рассказывать о последних событиях в Петербурге, уже известных читателям. После окончания рассказа разговор как-то невольно перешел снова на больную
тему — на жену Ивана Осиповича.
— Да, я знаю ее, — с горечью сказал Иван Осипович, — потому-то я и хочу во что бы
то ни
стало оградить от нее моего сына. Он не должен дышать воздухом, отравленным ее близостью, хотя бы в продолжение часа! Не беспокойся, я нисколько не скрываю от себя опасности, которая грозит мне при возвращении Станиславы, но пока Осип подле меня, бояться нечего, ко мне она не приблизится, даю тебе слово.
Австрийская партия восторжествовала, и в
тот момент, когда Франция
стала открыто на сторону врагов Марии-Терезии, подписав вместе с Пруссией и Баварией военный союзный договор, Россия готовилась выступить на защиту королевы венгерской и послать ей на помощь 30 тысяч войска.
Тут он
стал искать покровительства у нового временщика и сделался необходимым в доме Разумовского. От своего воспитателя Теплов наследовал большую ученость, соединенную с весьма широкими понятиями о
том, как обходиться с людьми сильными и как обхождение с ними согласовать со степенью их силы.
Поразительное сходство между обеими девочками, видимо, не обращало особенного внимания княгини. Злые языки говорили, что она знала причину этого сходства, а еще более злые утверждали, что из-за этого сходства мать девочки сошла в преждевременную могилу и что в быстром развитии смертельной болезни Ульяны не безучастна была княгиня Васса Семеновна. Как бы
то ни было, но девочки были почти погодки и за несколько лет
стали задушевными подругами.
Станислава начала с
того, что, презирая и здесь принятые приличия, постаралась поставить свой дом на соответствующую ее вкусам ногу и
стала самым безумным образом проматывать свое небольшое приданое. Напрасно просил и уговаривал муж — она ничего не хотела слышать. Долг, общественное мнение, предметы, священные в его глазах, в ней возбудили только насмешки. Его странные, по ее мнению, понятия о чести и приличии заставляли ее только пожимать плечами.
—
То сейчас же воспользовался бы этим, чтобы обезоружить меня своею нежностью и ласками. Неужели мне допустить, чтобы он
стал повелевать и мною так же, как всеми, кто только имеет дело с ним? Товарищи слепо повинуются ему, хотя он своими шалостями часто подводит их под наказание. Даже учителя относятся к нему особенно снисходительно. Я единственный человек, которого он боится, а вследствие этого и уважает.
Тогда я любила вас, и, вероятно, вы сделали бы из меня не совсем
то, чем я теперь
стала; я всегда была своевольной девушкой и нелегко поддавалась чьему-нибудь влиянию, но вам я покорилась бы, может быть, вам одному в целом свете.
С
тех пор как о ней знали не они вдвоем, надо было постоянно ожидать катастрофы. Вокруг в роще царствовала могильная тишина, нарушаемая шорохом шагов ходившей тревожно по траве женщины. Под деревьями уже
стали ложиться тени, а над прудом, где было еще светло, колебались облака тумана. По
ту сторону пруда лежал луг, скрывавший своей обманчивой зеленью топкое болото. Там туман клубился еще гуще, серовато-белая масса его поднималась с земли и, волнуясь, расстилалась дальше. Оттуда несло сыростью.
Первая стычка между двумя партиями имела следствием несчастное Лопухинское дело. Герману Лестоку во что бы
то ни
стало хотелось уничтожить соперника, им же самим возвышенного. Он ухватился за пустые придворные сплетни, надеясь в них запутать вице-канцлера и
тем повредить Австрии. Надо заметить, что в числе осужденных на смертную казнь, но помилованных вошедшей на престол своего отца Елизаветой Петровной, был и граф Левенвольд, казнь которого заменена была ему ссылкой в Сибирь.
По отъезде депутатов-земляков Алексей Григорьевич загрустил по родине и
стал думать только о
том, как бы ему побывать в Малороссии.
Вскоре по возвращении из «малороссийского похода»
стали готовиться к бракосочетанию великого князя. И без
того безумная роскошь двора
того времени приняла особенные размеры. Всем придворным чинам за год вперед было выдано жалованье, так как они «по пристойности каждого свои экипажи приготовить имеют». Именным указом было повелено знатным обоего пола особам изготовить богатые платья, кареты цугом и прочее.
Шесть месяцев прогостила Наталья Демьяновна у сына своего и снова
стало тянуть ее в родную Адамовку, где строился в
то время хутор Алексеевщина. Она уехала с дочерью, оставив внуков и внучек родного и двоюродных братьев Будлянских, Закревских, Дараганов и Стрешенцевых на попечение Алексея Григорьевича. Эти внуки и внучки помещены были во дворце.
Наконец, 22 февраля произошло самое торжественное избрание, или «элекция», как выражались современники. По прибытии утренней зари и данному сигналу из трех пушек народ толпою
стал собираться со всех сторон на площади, между церквами Николаевскою и Троицкою, где изготовлено было возвышение о трех ступенях, покрытое гарусным штофом и обведенное перилами, обитыми алым сукном. В
то же время выступили к
тому месту полки под главным начальством есаула Якубовича.
Первенствующий член Синода Платон, архиепископ Митавский и Севский, вышел на середину церкви и
стал перед аналоем, на котором находились Евангелие и крест. Великий канцлер взял гетмана за руку и повел его к аналою. Архиепископ Платон
стал читать особо установленную присягу, которую гетман громко повторял, подняв вверх руку. После произнесенной присяги и приложившись к кресту и Евангелию, гетман подписался на поднесенном ему канцлером присяжном листе.
То же сделал и архиепископ.
Дела между
тем шли своим порядком. Указом от 17 января 1756 года, состоявшимся по прошению гетмана Разумовского, все дела малороссийские были переведены из Коллегии иностранных дел в Сенат. Таким образом, гетман
стал зависеть от первой в государстве инстанции. В этой мере нельзя не видеть первого шага к уравнению Малороссии с остальными частями империи.
К несчастью Алексея Петровича и столь многих русских, павших на равнинах Пруссии, перемены в европейской политике произошли в
то время, когда положение великого канцлера при дворе со дня на день
становилось более критическим.
Австрийский посол граф Эстергази, некогда лучший друг канцлера,
стал требовать не только исполнения договора, но еще и
того, чтобы Россия всеми своими силами помогала Марии-Терезии. Скоро понял он, что от Бестужева ожидать ему нечего, перешел на сторону Шувалова и Воронцова и из приятеля сделался злейшим врагом канцлера. Барона Черкасова, доброго помощника и советника, не было уже в живых. На стороне Бестужева оставалась одна великая княгиня, но в настоящем ее положении она могла мало принести ему пользы.
Для княгини Полторацкой, которою
стала их дочь, дом в Зиновьеве был отделан заново, именно на
те средства, которые старики скопили своей экономией.
Когда княжне Людмиле пошел шестнадцатый год, княгиня Васса Семеновна начала серьезно задумываться о ее судьбе. Кругом, среди соседей, не было подходящих женихов. В Тамбове искать и подавно было не из кого. Девушка между
тем не нынче завтра невеста. Что делать? Этот вопрос
становился перед княгиней Вассой Семеновной очень часто, и, несмотря на его всестороннее обдумывание, оставался неразрешенным.
Здоровое воспитание на лоне природы не по летам развило княжну Людмилу, и, несмотря на ее наивность и неведение жизни, в ее стройном, сильном теле скрывались все задатки страстной женщины. Ожидаемый по соседству князь уже представлялся ей ее «суженым»,
тем суженым, которого, по русской пословице, «конем не объедешь». Сердце ее
стало биться сильнее обыкновенного, и она чаще
стала предпринимать прогулки по направлению к Луговому.
Она впервые полюбила своего мужа мертвого. Полюбила до
того, что
стала жестоко после его смерти ревновать Ульяну к покойному и действительно, непосильной работой и вечными попреками ускорила исход и без
того смертельной болезни молодой женщины.
Когда она разделась и легла на свою постель,
то невольно, мучимая, как всегда, бессонницей,
стала прислушиваться к говору неспавших и, видимо, находившихся в оживленной беседе, хотя и лежавших на своих ложах дворовых девушек.
Наклонившись к самому лицу Татьяны, он
стал что-то тихо говорить ей. На ее лице
то выражался ужас,
то злорадная улыбка. Они проговорили далеко за полночь.
Посол
стал намекать на
то, что табакерка украдена.
Молодость и вольнодумство во все времена идут рука об руку, а в описываемое нами время в столичную жизнь вместе с французским влиянием последнее
стало приливать с особенной силой. Князь Луговой не избег этого влияния. Если он не был в глубине своей души вольнодумцем,
то старался хотя показаться им. Это-то старание и побудило его усомниться перед княжной в семейной легенде.
Разговор перешел на другие
темы. Когда они вернулись в дом и князь
стал прощаться, он действительно пригласил княгиню Вассу Семеновну на послезавтра вечером приехать в Луговое. Княгиня дала свое согласие.
Старик пошел, но при уходе бросил на молодого князя взгляд, полный искреннего сожаления. На его светлых глазах блестели слезы. На князя Сергея Сергеевича эта сцена между
тем произвела тяжелое впечатление. Он
стал быстро ходить по террасе, стараясь сильным движением побороть внутреннее волнение. Он, однако, решился во что бы
то ни
стало поставить на своем. Препятствие, в виде неуместного противоречия Терентьича, еще более укрепило его в этом решении. Он
стал с нетерпением ожидать прибытия в парк рабочих.
Небольшого роста, с редкими, совершенно седыми волосами на голове и такой же редкой бородкой, в незатейливой крашеной ряске, он по внешнему своему виду не представлял, казалось, ничего внушительного, но между
тем при взгляде на его худое, изможденное лицо, всегда светящееся какой-то неземной радостью, невольно
становилось ясно на душе человека с чистою совестью и заставляло потуплять глаза
тех, кто знал за собой что-либо дурное.
Он и не ошибся. Известие о
том, что будут ломать княжескую беседку, с быстротой молнии облетело все село. Крестьяне заволновались. Бабы даже
стали выть. Но когда передававшие это известие добавляли, что при этом будет присутствовать сам отец Николай, волнение мгновенно утихало и крестьяне, истово крестясь, степенно говорили...
После
того как место парка около беседки-тюрьмы было приведено в порядок и сама беседка тщательно вычищена, князь Сергей Сергеевич сам осмотрел окончательные работы и приказал оставить дверь беседки отворенной. Вернувшись к себе, он выпил свое вечернее молоко и сел было за тетрадь хозяйственного прихода-расхода. Но долго заниматься он не мог. Цифры и буквы прыгали перед его глазами. Он приказал подать себе свежую трубку и
стал ходить взад и вперед по своему кабинету.
Он придвинулся к ней еще ближе и
стал говорить ей что-то пониженным шепотом. По мере
того как он говорил, лицо Татьяны Берестовой прояснилось, на губах радостно-злобная улыбка сменялась улыбкой торжества.
Князь Луговой, совершенно оправившийся от недавнего волнения, восторженно
стал рисовать перед своим приятелем портрет княжны Людмилы Васильевны Полторацкой. Любовь, конечно, делает художника льстецом оригиналу, и, несмотря на
то, что княжна, как мы знаем, была действительно очень красива, из рассказа влюбленного князя она выходила прямо сказочной красавицей — действительно совершенством.
Он
стал вспоминать слова княжны Людмилы Васильевны, выражение ее прекрасного лица, все мелкие детали обращения с ним, все
те чуть заметные черточки, из которых составляются целые картины. Картина действительно составилась. Эта картина была упоительна для князя Сергея Сергеевича. Он глубоко убедился в
том, что княжна действительно его любила. А если это так,
то он охранен от действия адских сил. Провидение, видимо, для этого спасло ее.
И снова мрачные мысли темными силуэтами
стали проноситься перед ним. Тревожное состояние его
то увеличивалось,
то уменьшалось… Это была, положительно, лихорадка отчаяния. Так прошло время до вечера.
Но я не хочу вам навязываться в мужья, и если вы действительно хотите в этот год испытать меня и себя,
то я преклоняюсь перед этим и не боюсь, со своей стороны, этого испытания; если же вы избрали этот путь как деликатный отказ мне в вашей руке,
то и в этом случае мне остается только покориться вашей воле и ждать, когда для меня
станет ясно
то или другое ваше намерение…
Выйдя из дому, великая княгиня
стала пристально рассматривать
то, что происходило там, и увидела, как некоторые выбирались и выносили окровавленных людей. В числе наиболее пострадавших была фрейлина великой княгини, княжна Гагарина. Она хотела выбраться из дому, как все другие, но только что успела перейти из своей комнаты в следующую, как печка
стала рушиться, повалила экран и опрокинула ее на стоявшую там постель, на которую посыпались кирпичи. С ней была одна девушка, и обе они очень пострадали.
Она
стала полагаться лишь на себя и не доверяться людям. Она во всем доискивалась причин, так что посланники прозвали ее «философом». Цесаревна научилась притворяться.
То лежала больной при смерти,
то танцевала до упаду, болтала, наряжалась, разыгрывала смиренницу, угождала императрице и ее фаворитам, подавляя отвращение к мужу.
Вопрос
становился серьезным и вместе с
тем трудноразрешимым. Как доказать самозванство княжны Полторацкой, если только это самозванство действительно, как утверждает пущенная в дворне молва, которую, пожалуй, не удержать распоряжением не болтать вздор, отданным им, Сергеем Семеновичем, сегодня утром его камердинеру Петру.
Около полугода вела княжна Людмила Васильевна такой странный образ жизни, а затем постепенно
стала его изменять, хотя просыпалась все же далеко после полудня, а ложилась позднею ночью или, порою, даже ранним утром. Но прозвище, данное ей императрицей: «Ночная красавица», так и осталось за ней. Благоволение государыни сделало
то, что высшее петербургское общество не только принимало княжну Полторацкую с распростертыми объятиями, но прямо заискивало в ней.
О
том, что ему надо забыть, что он русский по отцу — Осип Лысенко, ему
стали внушать через год после бегства из Зиновьева.
Вопрос о
том, будет ли соблюдать Таня осторожность и как вырастет у нее ноготь, изредка
стал подниматься между детьми. Время шло. Случай с Таней произошел в конце июля, а через месяц она сняла повязку с пальчика, и ноготь оказался несколько кривым. Кривизна была ничтожная, но при внимательном взгляде все же заметна.
Скоро она имела удовольствие убедиться, как удачно поступила она, что потребовала сама отпуск из России. К ней явился вице-канцлер Воронцов и от имени императрицы
стал упрашивать отказаться от мысли оставить Россию, так как это намерение сильно начинает беспокоить императрицу и всех честных людей, в
том числе и его, Воронцова. Он обещал, кроме
того, что императрица будет иметь с ней вскоре свидание наедине. Обещание было исполнено.
В
то время, когда он почивал на лаврах своего открытия, предвкушая сладостные его результаты, княжна Людмила Васильевна всесторонне обсудила план действий и
стала приводить его в исполнение. В одну из ночей, когда явившийся к ней Никита задал свой обычный вопрос: «Был?» — она грозно крикнула на него...