Неточные совпадения
Французский двор колебался вступить на тот путь, который указывал ему решительный и предприимчивый де ла Шетарди. Вмешаться тайным образом в домашние распри посторонней державы, дать деньги для составления заговора против существующего правительства и
сделать французского короля сообщником этого заговора — казалось
делом очень рискованным. Получив первое предложение своего посланника, версальский кабинет попросил время на размышление.
— Что же это ты, матушка, лежебочничаешь, когда надо
дело делать, — сказал один из пришедших, — нам выступать готовиться приказано, не нынче завтра уйдем мы из Питера… На кого же тогда тебя, матушка наша, оставим… Немцы-то тебя слопают как пить дадут и не подавятся… Коли честью не пойдешь, мы тебя силком поведем, вот тебе наш солдатский сказ…
При всех треволнениях, испытанных ею в этот достопамятный
день, Елизавета Петровна не забыла о маркизе де ла Шетарди. Она ежечасно извещала его о ходе событий и, когда уже была провозглашена императрицей, послала спросить его мнения, что ей следует
делать с младенцем-императором, свергнутым с престола. С этим вопросом явился к маркизу Герман Лесток.
В то же время он начал
дело о разводе. Станислава Феликсовна не выказала ни малейшего сопротивления. Вообще она не смела даже приблизиться к мужу, так как дрожала перед ним с того часа, как он потребовал ее к ответу. Но она
делала отчаянные попытки удержать за собой ребенка и вела из-за него борьбу не на жизнь, а на смерть. Все оказалось напрасно.
— Пойдем со мной, Осип, — говорила она тем нежным, неотразимым тоном, который
делал ее, как и сына, чуть не всемогущей. — Я давно все предвидела и все подготовила; ведь я знала, что
день, подобный сегодняшнему, настанет. В получасе ходьбы отсюда ждет мой экипаж, он отвезет нас на ближайшую почтовую станцию, и раньше, чем в Зиновьеве догадаются, что ты не вернешься, мы уже будем с тобой далеко, далеко…
«И понеже сие торжество через несколько
дней продолжено быть имеет, то хотя до оного каждой персоне как мужской, так и дамам, по одному новому платью себе
сделать надобно».
С необычайною хитростью Шувалов так устроил
дело, что Бестужев и Апраксин просили государыню пожаловать Ивана Ивановича в камер-юнкеры, и граф Александр Иванович приезжал к ним нарочно, будто просить, чтобы они
сделали одолжение и ее величеству в удобное время доложили.
Так мечтала княгиня Васса Семеновна Полторацкая.
Дело это слишком переполнило ее сердце, чтобы она устояла поделиться им с дочерью, хотя, собственно, только потому, что это было единственное близкое ей в доме лицо.
Сделала она это в очень туманной форме, но для чуткого сердца девушки было достаточно намека, чтобы оно забило тревогу.
— Как можно, Людочка, светский, вежливый молодой человек… должен приехать… Конечно, не сейчас после погребения матери, выждет время,
делами займется по имению, а там и визиты
сделает, нас с тобой не обойдет… Мы ведь даже родственники.
— Прямое
дело, кровопийцы, это ты, девушка, правильно сказала… Кровопийцы… Она, конечно, как уложила в гроб Ульяну, то зачала душу свою черную перед Господом оправлять, за тебя взялась, за своего же мужа, отродье, барышней тебя
сделала… Да на радость ли…
Князь Сергей Сергеевич зачастил своими визитами в Зиновьево. Он приезжал иногда на целые
дни и в конце концов сделался своим человеком в доме княгини Полторацкой. Княгиня Васса Семеновна,
сделав должное наставление своей дочери, стала оставлять ее по временам одну с князем Сергеем Сергеевичем. Княжна Людмила и князь часто гуляли по целым часам по тенистому зиновьевскому саду. При таких частых и, главное, неожиданных приездах князя, конечно, нельзя было скрыть от его глаз Татьяну Берестову.
Князь Сергей Сергеевич в коротких словах передал княгине Вассе Семеновне свой вчерашний разговор с отцом Николаем. Княгиня Полторацкая была одна из самых ярых почитательниц луговского священника, а потому для нее участие отца Николая в казавшейся ей до сих пор безумной затее князя Лугового
делало эту затею совершенно иной, освещало ее действительно в смысле почти богоугодного
дела.
Проснулись оба друга после полудня, но свежие и бодрые. Молодость и здоровье
делают то, что несколько часов подкрепляющего сна перерождает совершенно человека. Все испытанные потрясения вчерашнего
дня как не бывали. Сомнения, тревоги и предчувствия исчезли из ума и души князя Сергея Сергеевича. Друзья с аппетитом позавтракали и закурили трубки, когда вошедший лакей доложил, что лошади поданы.
Князю Сергею Сергеевичу Луговому снова понадобилось много силы воли, чтобы остаться наружно спокойным, когда горячо любимая им девушка так явно выразила свою радость при известии, что он уезжает из Лугового. Он рассчитывал, что княжна Людмила выразит хотя бы сожаление о его отъезде или попросит его повременить этим отъездом, чтобы помочь ей устроить
дела по имению. И вдруг она его почти прогоняет.
Сделав над собой это усилие воли, князь встал.
По следственному
делу Волынского между множеством лиц был взят и отец Герасим для объяснения, какие он
делал подарки Волынскому.
Агаша отправилась к княжне.
Дело было поздно вечером, и княжна Людмила Васильевна только что встала с постели и,
сделав свой туалет, сидела за пяльцами. Не прошло и несколько минут, как Агаша вернулась и сказала страннику...
Встреча вскоре после отъезда последней из Петербурга с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой, подругой его детских игр, пробудила в нем страстное, неудержимое желание обладать этой обворожительной девушкой. Он пошел быстро и твердо к намеченной цели и, как мы видели, был накануне ее достижения. Княжна увлеклась красавцем со жгучими глазами и грациозными манерами тигра. Она уже со
дня на
день ждала предложения. Граф тоже был готов со
дня на
день сделать его.
— Бог свидетель, как я плакала тогда, по приезде вашем в Россию, вы были при смерти, больны; а вы почти не хотели мне кланяться как следует — вы считали себя умнее всех, вмешивались в мои
дела, которые вас не касались; я бы не посмела этого
делать при императрице Анне. Как, например, смели вы посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?
— Я это
сделаю… Я
сделаю больше… На
днях в Петербург ожидают вашего отца по пути в действующую армию, где он получает высокий пост. Я расскажу ему, как нравственно искалечила его сына иноземка-мать.
После описанного нами разговора графа Иосифа Яновича Свянторжецкого с княжной Людмилой Васильевной Полторацкой в сердце графа снова поселилась надежда. Через несколько
дней, однако, решился он только
сделать визит на Фонтанку и вернулся после него окончательно очарованный и вместе с тем окончательно безумно влюбленный.
Совершившееся несчастье тяжело, но, раз оно совершилось, человек не может изменить ничего; он на первых порах окончательно считает себя погибшим, страшное отчаяние овладевает его душой, но затем свыкается, и время, этот чудодейственный целитель всех невзгод, в конце концов
делает свое
дело.
Увы, этого он
сделать был не в состоянии. Страсть его по мере открывавшейся возможности удовлетворить ее росла не по
дням, а по часам. Она еще более разжигалась брошенной фразой патера Вацлава...
Что же
делать? Что же
делать? Сохранить ее для себя, заставить всех признавать ее княжной Людмилой, его невестой, рассказать ей все, обвенчаться ранее, нежели придет эта роковая бумага из Тамбова. Просить милости императрицы,
дело затушат, чтобы не класть пятна на славный род и честное имя князей Луговых.
Такое восклицание вырвалось у княжны Людмилы Васильевны Полторацкой при виде стоявшего в ее будуаре нового роскошного букета из белых роз. Агаша поставила его в большую вазу на столике около кушетки, так как букет принесли в то время, когда княжны не было дома. Она
сделала в этот
день довольно много визитов с затаенною мыслью узнать что-нибудь о происшедшем столкновении между графом Свиридовым и князем Луговым.
Поздним утром созрело наконец в его уме решение — упасть к ногам императрицы и сознаться во всем. Был уже двенадцатый час
дня, когда он позвонил и приказал явившемуся на звонок Якову подать ему полную парадную форму. Сметливый лакей удивленно посмотрел на бледного как смерть барина, выслушал приказание и удалился исполнять его, не проронив ни слова, не
сделав даже жеста изумления.
Князь же, с позволения доктора, переходил на
день на кресло и даже, с помощью своего друга графа Петра Игнатьевича,
делал несколько шагов по комнате.