Неточные совпадения
— А
я и забыл поздравить, значит — мы нынче выпьем за здоровье нового кандидата прав и будущего адвоката, —
сказал Константин Николаевич.
— Он уже в деревне,
я отправила его третьего дня с Марго — это бедная племянница моего мужа, княжна Маргарита Дмитриевна Шестова. Она гостит лето у нас. Красавица в полном смысле этого слова. Смотрите, не влюбитесь, —
сказала княгиня, играя глазами.
— Представляю, баронесса,
сказала вместо ответа Зинаида Павловна, — моего жениха. Князь сегодня сделал
мне предложение, и
я приняла его. Вас
я прошу быть посаженной матерью. C'est comme ca gu'on dit?
— Ее сиятельству
скажите, что хорошо. В в другой раз милости просим ко
мне и без поручений. Поняли?
— Ступай спать,
я разденусь сам, —
сказал он ему.
—
Я? Нет, тысячу раз нет. Делай что хочешь, поступай как знаешь, но только останься и
скажи, что ты любишь
меня.
— Иди, докладывай, только поскорей! —
сказал Николай Леопольдович. —
Мне некогда.
—
Я сейчас
скажу папе, его вам вывезут. Он ведь теперь совсем не может ходить… — с грустью
сказала она и вышла в ту же дверь, оставив ее полуоткрытой.
— Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но до моего Артура ей далеко. На вид она у
меня не мудреная, по душе
скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
— Записал это
я ему на бумажке мою фамилию и отправил,
сказав, что тут же и подожду его. Парень пошел. Смотрю, а Артур все стоит. Сел это
я на опушке, трубочку закурил, потом прилег, не идет мой парень назад. Соскучился
я и вздремнул, с час с места таки проспал. Парень мой вернулся, разбудил.
— Исполняя последнюю волю вашего батюшки,
я благословлю и обручу вас, —
сказал священник вошедшим.
—
Я сегодня заслужил вполне этот поцелуй… —
сказал он, присаживаясь на кушетку.
—
Я не понимаю! —
сказала она, пробежавши письмо и надпись.
— Письмо это
я уберу к себе подальше, —
сказал он, пряча письмо княжны Лиды в карман.
—
Я его не читая, но князь Дмитрий Павлович, прочитав его,
сказал при
мне своей дочери, что ее дядя собирается подольше погостить у них в половине будущего сентября, значит он писал, между прочим, и об этом.
— Ничуть не обратился в бегство, — захрипел в ответ Левицкий, —
я поехал в гостиницу закусить и послать лакея узнать, чем кончилось дело. Когда же он возвратился и
сказал мне, что подсудимую оправдали,
я дал ему рубль на водку, чтобы он не подумал, что
я этим недоволен.
—
Я слушаю! — покорно
сказала она.
—
Я ничего не знаю, пока вы
мне не
скажете,
я выразил лишь предположение! — смутился Иван Павлович.
—
Скажите мне, Иван Павлович, неужели есть люди, которые в состоянии делать и говорить одно, а думать и чувствовать другое? — начала она после некоторой паузы.
— Какой?
Скажите, что делать?
Я сделаю все!
— Жид пархатый! — ворчала, между тем, спускаясь по черной лестнице, Стеша. — Княгиню может не на одну сотню тысяч обобрал, а
мне всего пятьсот рублей отсчитал. Расщедрился, нечего
сказать. Попомню
я тебе это, жидюга проклятый.
— Это хорошо,
мне надо,
я и позабыла
сказать тебе, сделать перевод в Париж Ворту шести тысяч рублей.
—
Я погиб! — не
сказал, а простонал он и, поцеловав крепко ее руку, тяжело опустился в кресло.
— Но ведь это нищета,
мне нечем будет жить, придется уехать в деревню! — с отчаянием
сказала она.
Значит, ты, если бы
я не
сказал тебе все откровенно, и не догадалась бы о потере.
— Хорошо, — согласилась она, —
я не
скажу ей ни слова.
—
Я сохраню его на память об этом,
сказали бы многие, несчастном, а для
меня счастливейшем дне моей жизни, когда
я вполне узнала и оценила тебя… —
сказала она, обнимая его в последний раз.
— Попросите его зайти ко
мне завтра утром на квартиру! —
сказал он ей.
— Истинное слово
сказали. Отсохни у
меня язык, если
я осмелюсь противоречить.
Я не допускаю последнего предположения, так как это было бы с вашей стороны слишком смело, чтобы не
сказать более.
—
Я свободен целый вечер и решил посвятить его тебе, если ты располагаешь остаться дома, —
сказал он, войдя в ее будуар.
— За последнее время
я заметил, — прости
меня, моя ненаглядная, —
я буду говорить правду, что эти дела, эти денежные расчеты омрачают даже те светлые для
меня, по крайней мере, минуты, когда мы бываем одни, что ты из-за них переменилась ко
мне.
Я боюсь, что они в конец погубят мое,
я даже не смею
сказать «наше», счастье.
— Говори, говори, для тебя
я исполню все? — со страстью в голосе
сказала она.
—
Я зайду к вам, ma tante, выпить чашку чаю… —
сказала она тетке.
— Уберите чай, —
сказала ему Зинаида Павловна, — и пришлите горничную,
я устала и разденусь, а ты, machere, расскажешь
мне подробнее эту историю, когда
я лягу в постель.
—
Я не могу отвечать вам теперь, дайте
мне успокоиться, дня через два, три
я расскажу вам все, все! —
сказала она.
«
Мне надо ее увидать как можно скорее наедине!» —
сказал он сам себе.
— Конечно тебя! Ведь ты же сам
сказал, что сознанья не воротишь,
я должна
сказать всю правду, все, все.
Я так и думала здесь эти два дня, что только очистившись искренним раскаянием, мы можем с тобой примириться с Богом.
«Это все-таки хорошо, что
я написала ему, — подумала она. — Когда он вернется,
меня уже сошлют. Он позабудет
меня. Дай Бог ему счастья. Только бы не видать его. Это живой укор моей совести, единственная живая жертва одного из моих страшных преступлений. Встречи с ним теперь
я бы не вынесла. Что бы
сказала я ему, ему, который так беззаветно любил
меня,
меня, недостойную, падшую, преступницу?»
— Мы вместе пришли умолять вас об этом. Благословите нас и тем возвратите
мне имя честного человека! — упав перед матерью на колени и увлекая за собой Александру,
сказал молодой князь и тут же зарыдал.
—
Мне самой давно ненавистен этот город родовитых и чиновных тунеядцев! — скорее прошипела, чем
сказала она.
— Ты с ума сошла, моя дорогая, чтобы
я, зная твое происхождение, зная, наконец, твое воспитание и образование, которым, к слову
сказать, могла бы позавидовать любая из княжен Гариных, чтобы
я, повторяю, сделала бы тебя своей прислугой, почти горничной. Да
я всю жизнь не простила бы себе этого!
Я ведь не княгиня Зоя — эта бессердечная, ходячая статуя!..
—
Я польщен, баронесса!
Скажу более,
я тронут до глубины души вашим сочувствием… — томно произнес Гиршфельд, целуя ее руку.
—
Скажи, что
я здесь!.. — небрежно скомандовала она, не отрываясь от книги.
— Не спешите,
я еще не выбрала вас своим содержателем, — со смехом
сказала она.
— Вам заплатила за
меня княжна Маргарита распиской княгини, — в упор
сказала она.
—
Мне лучше!.. Уйдите!..
Я позову, когда надо, — отрывисто
сказал он, заметив наконец посторонних.
— Да-с, личное, заветное, можно
сказать: давно
я эту мечту лелею.
— Довольно… —
сказала она, пробуя отстранить его от себя; но он как клешами сжал ее руку и не отрывался, —
Мне больно!.. Слышите?..
«Все-таки она, по отзывам всех, талантливая женщина; быть может и на самом деле из нее выработается выдающаяся артистка и этим она будет обязана
мне:
я, так
сказать, подарю ее отечественной сцене. Содержанка!.. Ну, да что ж? Содержанка — не кокотка; это почти что гражданский брак… Наконец,
я приношу эту жертву для дела…»
Неточные совпадения
Порой дождливою намедни //
Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был
я, расцветая? //
Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли
мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему
я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за
мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо
мне.
Но те, которым в дружной встрече //
Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как
я с Онегиным моим.
— А согласны ли вы, —
сказал он вслух, — погостить у брата денька два? Иначе он
меня не отпустит.
— Позвольте
мне вам представить жену мою, —
сказал Манилов. — Душенька! Павел Иванович!
— Помилуйте, что ж он?.. Да ведь
я не сержусь! —
сказал смягчившийся генерал. — В душе моей
я искренно полюбил его и уверен, что со временем он будет преполезный человек.