Неточные совпадения
Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым — наверное не могу
сказать, кто делает, бог их знает,
я никогда не носил таких косынок.
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат, в другую комнату, там
я тебе что-то
скажу», — человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.
Собакевич тоже
сказал несколько лаконически: «И ко
мне прошу», — шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.
Даже сам Собакевич, который редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны, приехавши довольно поздно из города и уже совершенно раздевшись и легши на кровать возле худощавой жены своей,
сказал ей: «
Я, душенька, был у губернатора на вечере, и у полицеймейстера обедал, и познакомился с коллежским советником Павлом Ивановичем Чичиковым: преприятный человек!» На что супруга отвечала: «Гм!» — и толкнула его ногою.
— Позвольте
мне вам представить жену мою, —
сказал Манилов. — Душенька! Павел Иванович!
— И знаете, Павел Иванович! —
сказал Манилов, явя в лице своем выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай
мне доставил счастие, можно
сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
— Фемистоклюс,
скажи мне, какой лучший город во Франции?
— Умница, душенька! —
сказал на это Чичиков. —
Скажите, однако ж… — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, — в такие лета и уже такие сведения!
Я должен вам
сказать, что в этом ребенке будут большие способности.
— В таком случае позвольте
мне вас попросить в мой кабинет, —
сказал Манилов и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес. — Вот мой уголок, —
сказал Манилов.
— Позвольте вам этого не позволить, —
сказал Манилов с улыбкою. — Это кресло у
меня уж ассигновано для гостя: ради или не ради, но должны сесть.
— Позвольте
мне вам заметить, что это предубеждение.
Я полагаю даже, что курить трубку гораздо здоровее, нежели нюхать табак. В нашем полку был поручик, прекраснейший и образованнейший человек, который не выпускал изо рта трубки не только за столом, но даже, с позволения
сказать, во всех прочих местах. И вот ему теперь уже сорок с лишком лет, но, благодаря Бога, до сих пор так здоров, как нельзя лучше.
— Да, именно, —
сказал Манилов, обратясь к Чичикову, —
я тоже предполагал, большая смертность; совсем неизвестно, сколько умерло.
— Вы спрашиваете, для каких причин? причины вот какие:
я хотел бы купить крестьян… —
сказал Чичиков, заикнулся и не кончил речи.
— Нет,
я не то чтобы совершенно крестьян, —
сказал Чичиков, —
я желаю иметь мертвых…
—
Я полагаю приобресть мертвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые, —
сказал Чичиков.
—
Я?.. нет,
я не то, —
сказал Манилов, — но
я не могу постичь… извините…
я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так
сказать, видно во всяком вашем движении; не имею высокого искусства выражаться… Может быть, здесь… в этом, вами сейчас выраженном изъяснении… скрыто другое… Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
— А, нет! —
сказал Чичиков. — Мы напишем, что они живы, так, как стоит действительно в ревизской сказке.
Я привык ни в чем не отступать от гражданских законов, хотя за это и потерпел на службе, но уж извините: обязанность для
меня дело священное, закон —
я немею пред законом.
— О! помилуйте, ничуть.
Я не насчет того говорю, чтобы имел какое-нибудь, то есть, критическое предосуждение о вас. Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие или, чтоб еще более, так
сказать, выразиться, негоция, [Негоция — коммерческая сделка.] — так не будет ли эта негоция несоответствующею гражданским постановлениям и дальнейшим видам России?
— А, если хорошо, это другое дело:
я против этого ничего, —
сказал Манилов и совершенно успокоился.
— Как в цене? —
сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы полагаете, что
я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так
сказать, фантастическое желание, то с своей стороны
я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.
— Сударыня! здесь, —
сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами! и поверьте, не было бы для
меня большего блаженства, как жить с вами если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
— Прощайте, миленькие малютки! —
сказал Чичиков, увидевши Алкида и Фемистоклюса, которые занимались каким-то деревянным гусаром, у которого уже не было ни руки, ни носа. — Прощайте, мои крошки. Вы извините
меня, что
я не привез вам гостинца, потому что, признаюсь, не знал даже, живете ли вы на свете, но теперь, как приеду, непременно привезу. Тебе привезу саблю; хочешь саблю?
— Позвольте,
я сейчас расскажу вашему кучеру. — Тут Манилов с такою же любезностью рассказал дело кучеру и
сказал ему даже один раз «вы».
— А что
я тебе
сказал последний раз, когда ты напился? а? забыл? —
сказал Чичиков.
— Ох, батюшка, осьмнадцать человек! —
сказала старуха, вздохнувши. — И умер такой всё славный народ, всё работники. После того, правда, народилось, да что в них: всё такая мелюзга; а заседатель подъехал — подать, говорит, уплачивать с души. Народ мертвый, а плати, как за живого. На прошлой неделе сгорел у
меня кузнец, такой искусный кузнец и слесарное мастерство знал.
— На все воля Божья, матушка! —
сказал Чичиков, вздохнувши, — против мудрости Божией ничего нельзя
сказать… Уступите-ка их
мне, Настасья Петровна?
— Вы, матушка, —
сказал он, — или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить…
Я вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги. Вы их не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед?
Нужно его задобрить: теста со вчерашнего вечера еще осталось, так пойти
сказать Фетинье, чтоб спекла блинов; хорошо бы также загнуть пирог пресный с яйцом, у
меня его славно загибают, да и времени берет немного».
— Как же бы это сделать? —
сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, поворотов много; разве
я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у тебя, чай, место есть на козлах, где бы присесть ей.
— Эка важность! —
сказал Ноздрев, — этак и
я его обыграю.
— А
я к человечку к одному, —
сказал Чичиков.
— Ничего нет смешного:
я дал ему слово, —
сказал Чичиков.
— Давай уж и
мне рюмку! —
сказал белокурый.
— Ты, однако ж, не сделал того, что
я тебе говорил, —
сказал Ноздрев, обратившись к Порфирию и рассматривая тщательно брюхо щенка, — и не подумал вычесать его?
— Изволь, едем, —
сказал он, — но чур не задержать,
мне время дорого.
«
Я тебе, Чичиков, —
сказал Ноздрев, — покажу отличнейшую пару собак: крепость черных мясов [Черные мяса — ляжки у борзых.] просто наводит изумление, щиток [Щиток — острая морда у собак.] — игла!» — и повел их к выстроенному очень красиво маленькому домику, окруженному большим загороженным со всех сторон двором.
— Вот на этом поле, —
сказал Ноздрев, указывая пальцем на поле, — русаков такая гибель, что земли не видно;
я сам своими руками поймал одного за задние ноги.
— Нет, брат, тебе совсем не следует о ней так отзываться; этим ты, можно
сказать,
меня самого обижаешь, она такая милая.
— Ну, так
я ж тебе
скажу прямее, —
сказал он, поправившись, — только, пожалуйста, не проговорись никому.
Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты преамбиционные люди. Такая, право, комиссия: не рад, что связался, хотят непременно, чтоб у жениха было никак не меньше трехсот душ, а так как у
меня целых почти полутораста крестьян недостает…
— Ну да ведь
я знаю тебя: ведь ты большой мошенник, позволь
мне это
сказать тебе по дружбе! Ежели бы
я был твоим начальником,
я бы тебя повесил на первом дереве.
— Помилуй, на что ж
мне жеребец? —
сказал Чичиков, изумленный в самом деле таким предложением.
— Отчего ж неизвестности? —
сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности! будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он, начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой
я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»
— Ну оттого, что не расположен. Да, признаться
сказать,
я вовсе не охотник играть.
— Лучше б ты
мне просто на глаза не показывался! —
сказал Ноздрев.
—
Я уже
сказал тебе, брат, что не играю; купить — изволь, куплю.
— Сколько же ты
мне дашь вперед? —
сказал Ноздрев.
— Как, где место? —
сказал Ноздрев, покрасневши. — Да ты, брат, как
я вижу, сочинитель!
— Этого ты
меня не заставишь сделать, —
сказал Чичиков хладнокровно и, подошедши к доске, смешал шашки.
— Милостивый государь! позвольте вам доложить, что
я офицер. Вы можете это
сказать вашему слуге, а не
мне.