Неточные совпадения
— Извините меня, ваше сиятельство, что я осмелился
явиться к вам
не будучи представленным, без рекомендательного письма, но счастливый случай привел меня сегодня к г. Вознесенскому, и я узнал от него после вашего отъезда, что вы нуждаетесь в учителе для вашего сына…
—
Не это еще
не все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так как кроме того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым
не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда, сама княгиня по завещанию
является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее, так как, имею на нее влияние.
— Трубка из рук, подлая, выскочила, янтарь отлетел, он меня и давай арапником полосовать, насилу убег. К барыне
явился, пятишницу пожаловала, да разве этим залечишь! Долго
не пройдут, проклятые, — отвечал тот, рассматривая свое лицо в снятое им со стены зеркало.
За последнее, впрочем, время любовь его к княжне Маргарите, приезжавшей в отцовский дом раза три, или четыре,
не то чтобы уменьшилась, а как-то притупилась. Мечты о возможности грядущего счастья хотя и
не покидали его, но помимо его воли
являлись закутанными в дымку сомнения.
Порой даже у него
являлась мысль:
не в этой ли действительности следует искать ему столь желанной тихой пристани?
Когда утром, перед отъездом на поезд, он потребовал счет, то хозяин гостиницы, толстенький, чистенький обрусевший немец,
явился сам и объяснил, что по приказанию князя Александра Павловича, он все записал на его счет, а потому денег принять
не может.
Такое настроение, впрочем, продолжалось недолго.
Являлся Шатов. Одно его нежное слово — и печальных мыслей как
не бывало.
— Значит вы убеждены, что правило это верно, что отделаться от впечатлений юности трудно, едва ли возможно, что они, нет, нет да и всплывают из глубины души или сердца, как хотите, и дают себя знать,
не смотря на то, что на смену им
явились другие впечатления, быть может, кажущиеся более сильными? — с расстановкой спросила княжна.
Карнеев понял, что его друг сам
не сознает всей глубины своего падения, всего ужаса им самим созидаемого своего несчастья и, вместо грозного осуждения его поступков, в нем
явилось к нему чувство безграничного сострадания.
Не понимая цели этой гнусной интриги против родной сестры, Иван Павлович инстинктивно чувствовал, что тайным, но главным руководителем ее
является Гиршфельд и
не знал, какими средствами бороться с этим человеком,
не пренебрегающим никакими средствами для достижения своих целей.
«Раз он согласится и продаст мне акции, он поймет, что я сделал это единственно из расположения к нему, из бескорыстного желания деликатно принять на себя половину потери им трудовых денег, из благодарности за прошлое. Он оценит это, и этот великодушный поступок с моей стороны
не позволит ему говорить обо мне дурно, если бы даже у него
явилось это желание. Он будет куплен сделанным ему благодеянием».
Сама жизнь подчас
является автором таких сложных драм, до которых уму человеческому никогда и
не додуматься.
Одета была она в то же платье, в котором
являлась последний раз к княгине, но лицо ее, хотя и сохранявшее прежнее спокойствие, несколько осунулось, и в смеющихся, глазах
не переставал гореть злобный огонек.
Хотя он и высказал княжне, что
не боится ее показания о соучастии, но это была только угрожающая фраза, в душе же он хороша понимал, что малейшее неосторожное слово о нем при допросе поведет к привлечению его к следствию, при котором всякая мелочь может вырасти в грозную улику, да и самое показание о нем княжны, при ее чистосердечном сознании, при отношениях его к семье Шестовых,
явилось бы сильным доказательством против него.
Некоторые из них
не сходили благополучно с рук ловеласа-начальника:
являлись защитники девушек, и раз даже арапник справедливо разгневанного брата прогулялся по спине (по другой же редакции, по лицу) Николая Егоровича, вздумавшего довольно исключительно заняться артистическим образованием сестры воинственного братца, но встретившего от нее энергичный отпор.
«Одно я знаю достоверно, я видела ее несколько раз, она обворожительно хороша. С такою внешностью нельзя
не иметь успеха на сцене. Красота артистки, в наше время,
является суррогатом таланта», — окончательно успокоила себя Львенко и позвонила.
Habitues театра — несколько московских молодых коммерсантов-богачей, с Николаем Егоровичем Эдельштейном во главе,
явились в директорскую ложу, где в этот вечер, вместе с Анной Аркадьевной, сидела и вновь ангажированная артистка, и представились последней. Из этой же ложи положительно
не выходил в конец растаявший перед Александров Яковлевной Моисей Соломонович Шмуль. Его плотоядное, типичное лицо даже как-то особенно лоснилось от восторга одного созерцания «божественной».
«Тем более, — приободрился он при мелькнувшей в его голове мысли, — что это, вероятно, последнее доказательство прошлого, за которое мне приходится расплачиваться. И
не только вероятно, но наверно. Если бы существовали другие, они
явились бы раньше».
Теперь у нее
явилось непреодолимое желание, чтобы этот человек, за которым гнались, из-за которого погибли две женщины, составлявшие для него идеалы великосветских барынь — княгиня и княжна Шестовы, этот человек, видимо утопавший в роскоши и богатстве,
не сморгнув согласившийся выдать ей полсотни тысяч, был у ног ее, был ее любовником, но любовником-рабом.
Он
не забывал приемных дней этого дома на Фонтанке, аккуратно
являлся не только на балы, но даже на petites soirées intimes княжеской семьи.
Рассказы об устраиваемых им гомерических попойках и кутежах, об его гениальной изобретательности в области прожигания жизни,
не могли
не произвести впечатления на молодого, неопытного юношу, почувствовавшего себя впервые самостоятельным человеком, членом известной корпорации, эмблемой которой
являлся только что надетый им юнкерский мундир.
Почти с благоговейным трепетом
явился он первый раз приятелем и собутыльником главы и коновода блестящей плеяды молодых людей — князя Владимира Александровича, которого он знал и встречал раньше в родительском доме, но тот, к крайней обиде для последнего, на него, кандидата в воины,
не обращал ни малейшего внимания.
— Однако, ты счастливец! — заговорил Владимир. —
Не успел
явиться, как получил на завтра же приглашение на tete-a-tete. Это как тот, как бишь его, римский или греческий полководец, который говорил: пришел, увидел, победил.
Не прошло и десяти лет, как от этих капиталов
не осталось даже приятного воспоминания; снова
явились долги, и в опекунские отчеты вошел
не присущий им фантастический элемент.
— Временно, но выгоню… — смягчился князь. — Если он
явится в мое отсутствие, вы
не должны принимать его, слышите?
Княжна Софья Васильевна была худенькая, болезненная, невзрачная блондинка, послушная, безответная, недалекая по уму, но с добрым сердцем. Ей шел уже двадцать пятый год — она, что называется засиделась. Надо, впрочем, сказать, что и ранее на ее руку
являлось мало претендентов, а если и были таковые, то они метили на приданое, что далеко
не входило в расчеты ее родителей — этих только кажущихся богачей.
Совершенно случайно намеченный Зоей Александровной план был выполнен со стороны Софи блистательно. Сергей Николаевич
явился как-то после завтрака, au bon courage. Княгиня оставила их с Софи в гостиной. Последняя хотя и
не умело, но стала с ним кокетничать. Путилов разнежился, стал целовать ее руки, взял за талию. Софи склонила ему голову на плечо. В дверях появилась княгиня Зоя. Сергей Николаевич быстро отскочил от княжны.
После ухода Стефании Павловны, Гиршфельд приказал позвать к себе в кабинет Александра Алексеевича. Он оказался дома и
не замедлил
явиться, одетый во все черное. Гиршфельд спокойно объяснил ему, какого рода услугу он от него ожидает, заметив вскользь, что Сироткин мешает его любовной интриге с Стефанией Павловной.
Покойная княгиня Зинаида Павловна во время жизни своей в Москве после смерти мужа раза четыре была у нее, но ни разу
не была принята и
не получала ответного визита. Делать визиты и
не было в обычае графини Варвары Павловны. Вся московская аристократия и столичные высокопоставленные лица периодически ездили к ней на поклон,
являлись с поздравлениями в праздники, дни именин и рождения ее сиятельства. В эти дни ею устраивались petites soirées intimes, доступ на которые был чрезвычайно труден.
Сделать в этих планах графиню Варвару Павловну своей невольной, но главной помощницей
являлось для него необходимым, и он стал настойчиво и упорно добиваться свиданья с ней. Это, как мы знаем, было
не легко. Но Гиршфельд был
не из тех, у кого опускаются руки при первом препятствии. Выдержкой и настойчивостью он мог похвастаться.
Надо вам сказать, что старая графиня, узнав, что я ваш давнишний и постоянный поверенный и вероятно желая выведать от меня о положении ваших дел, еще за последнее время моей жизни в Москве добивалась всеми силами свиданья со мной, т. е. вы понимаете, что ее графское величие
не позволяло ей приехать ко мне, а она хотела, чтобы я
явился к ней.
Я,
не дожидаясь подходов с ее стороны, выпалил ей, что
явился к ней с просьбою, чтобы она подала прошение о взятии вас под опеку за расточительность, что я решился на этот шаг, блюдя ваши интересы и ограждая славу и блеск рода князей Шестовых, наплел ей турусы на колесах, словом ошеломил ее.
— Я получил вчера вашу записку, — начал он, усаживаясь, по ее приглашению, в кресло, — и поспешил
явиться из Петербурга по вашему приглашению, но
не понимаю, как могла вас так встревожить пустая газетная утка.
— Это уж вы оставьте, и если нам с вами считаться услугами, то эта сумма
явится далеко
не такой громадной, как вы стараетесь представить. Я с вами поступаю, как говориться, «по-божески».
— Как какие? — воззрился на него Петухов. — Уж мы ли вас
не восхваляли на все лады, как светило
не только московской, но даже русской адвокатуры, но это в сторону. Я лучше буду говорить
не о том, что мы печатали, а о том, о чем мы умалчивали. В печати в наше время чаще всего молчание
является именно золотом. О ямщицком деле мне было известно — я промолчал; несчастный случай с покойным Иваном Флегонтовичем тоже был из подозрительных.
«Гром
не грянет, мужик
не перекрестится» — эта пословица,
являясь несомненной клеветой на истинно русского человека, становится святою истиной в применении к представителям нашего офранцуженного барства. Она оправдалась всецело и на княгине Гариной. Грянул гром — она перекрестилась.
Эта неудача, в связи с убеждениями, на которые
не поскупилась Агнесса Михайловна по возвращении его на дачу, сделали то, что князь Владимир на другой день утром снова
явился к Гиршфельду.
Явившись в Берлин, он объявил г-же Луганской, что совершенно
не знает никакого Гиршфельда, а хлопочет в интересах Василия Луганского, как поверенный Базисова, которому первый должен большую сумму, и по русским законам его кредиторы могут наложить на именье, находящееся у нее в пожизненном владении, запрещение и арестовать доходы.
Князев, с своей стороны, уведомил Николай Леопольдовича, что Луганский сильно соскучился в неприютной усадьбе, то и дело ездит в г. К-у, где пьянствует в кабаках и трактирах, разбрасывает векселя, так как высылаемых ему Гиршфельдом денег
не хватает, и даже извозчику, с которым постоянно ездит в город, выдал вексель в пять тысяч рублей. Личное присутствие там Гиршфельда
являлось, по его мнению, необходимым. Николай Леопольдович разделил это мнение.
Не успели приехать, как в тот же день в гостиницу
явились Егор Егорович и Надежда Петровна.
— Эта тысяча рублей
является для вас, дорогой Александр Алексеевич, лишь небольшим задатком, — медоточивым голосом начал Гиршфельд. — Разве я
не понимаю, сколько услуг сделали вы мне в этом деле, вы были главным моим сотрудником и несли в нем самые тяжелые обязанности. Пробыть более года с глазу на глаз с этим идиотом, одно уж чего-нибудь да стоит.
— Князь меня
не так понял. Когда он сделал мне предложение, я сказала ему, что могу дать тот или другой ответ только вашему сиятельству, если вы от его имени
явитесь просить моей руки… — с явной насмешкой в голосе продолжала Пальм-Швейцарская.
— А между тем вы, ваше сиятельство,
являетесь ко мне
не с просьбой, а с снисходительным выражением вашего согласия, за которым я к вам, кажется,
не обращалась…
— Словом, вы чураетесь меня, как прокаженной, — медленно продолжала Александра Яковлевна, — и если
явились ко мне выразить ваше согласие на брак с вашим сыном и даже просите моей руки, то это только потому, что я сумела сделать для вашего сына вопрос обладания мною вопросом жизни и смерти. Ко мне приехала
не княгиня Гарина, а мать,
не желающая потерять своего единственного сына и выбравшая между его смертью и женитьбой на актрисе из этих зол меньшее.
Весть о самоубийстве князя Гарина в квартире артистки Пальм-Швейцарской с быстротою молнии облетела весь дом. Старший дворник тотчас же распорядился послать за полицией, которая и
не замедлила
явиться. Едва затворилась парадная дверь квартиры за вошедшими в нее помощником пристава и письмоводителем, как к подъезду подкатила коляска Александры Яковлевны.
Воспользовавшись тем, что Агнессе Михайловне понадобилась на несколько дней швейная машина, чтобы сшить детям кой-какое бельецо, он
явился к жене Охотникова, Анне Александровне, упросил ее дать им на неделю ее машину, и когда та, по доброте ее сердца, согласилась, он увез ее
не завозя домой прямо с места заложил в ссудной кассе и передал через несколько дней квитанцию Владимиру Васильевичу.
— Как же вам
не стыдно
явиться за документом, нравственное право на получение которого вы потеряли…