Неточные совпадения
—
Все же, — ораторствовала Ольга Петровна в салонах губернских дам, — она наша, из бюрократии (Ольга Петровна никогда не говорила чиновник, а заменяла это слово словом бюрократ), дочь надворного советника, ведет себя уже с полгода прекрасно, скромно, а если что
и было там, а l'étranger… ca ne nousregarde pas…
Брат
же его, Дмитрий Павлович, служивший в молодости в гусарах
и кутивший, что называется, во
всю ширь русской натуры, уступил даже часть своего родового именья своему расчетливому братцу за наличные, увлекся, когда ему было за пятьдесят
и он был полковником, во время стоянки в Варшаве, безродной красавицей полькой, женился на ней,
и, едва сохранив от своего громадного состояния несколько десятков тысяч, после четырех лет роскошной жизни уже с женой, вышел в отставку
и приехал с ней
и четырехлетней дочкой Маргаритой в Т., где купил себе одноэтажный деревянный домик, записался членом в клуб
и стал скромным семьянином
и губернским аристократом.
Положение отца хотя
и было сомнительного качества, но
все же приятно щекотало самолюбие князя. От двух первых жен у князя детей не было.
Все средства испробованы, а цель остается такой
же далекой, как
и в начале.
Помещение
же княгини, напротив, страдало
всеми этими недостатками
и напоминало собою будуар модной кокотки высшего полета.
Дом князя Дмитрия Павловича был
весь виден с этой скамейки. Он выделялся среди других строений, несмотря на мрачную дикую окраску, своим уютным, приветливым видом. Стекла его пяти окон с зелеными ставнями были замечательно чисты
и ярко блестели на солнце. За большими, окрашенными в такую
же, как
и дом, краску, отворенными настежь воротами виднелся усыпанный песком двор, содержавшийся в идеальной чистоте. Со двора направо, в дом вело парадное крыльцо, обтянутое чистой парусиной.
— Чудак, домосед, а хороший, душевный парень
и прекрасно знает дело. Да что
же мы стоим! Милости прошу к нашему шалашу. В компании веселее. Люди
все собрались выпить не дураки. Ужинать еще рано. Красненького выпьем?
— Записал это я ему на бумажке мою фамилию
и отправил, сказав, что тут
же и подожду его. Парень пошел. Смотрю, а Артур
все стоит. Сел это я на опушке, трубочку закурил, потом прилег, не идет мой парень назад. Соскучился я
и вздремнул, с час с места таки проспал. Парень мой вернулся, разбудил.
Быстро одевшись
и наскоро выпив стакан чаю, Гиршфельд прежде поспешил
все же в банк, а затем в дом князя.
Тут
же вертелась
и знакомая нам Стеша,
все еще продолжавшая настаивать, что
все это одна пустая прокламация,
и что князь живехонек
и здоровехонек.
— Видит Бог,
всего пять капель влил, разрази меня Господи, если вру. Не убивец я. Сколько лет служил их сиятельству, да
и вы, ваше высокоблагородие, меня, знаете. Зачем
же напраслину на меня возводите?.
Тут
же находился
и известный
всей России, как неподражаемый оратор, московский адвокат, известный под именем московского Демосфена.
К княгине собрался
весь московский большой свет, крупные литературные силы, знаменитости адвокатуры; в салон
же княжны стекалось более разношерстное общество: курсистки, — студенты, начинающие адвокаты, артисты, художники, мелкие литераторы
и сотрудники московских газет, в числе которых был даже
и протеже Николая Леопольдовича — Николай Ильич Петухов.
— А то, что если бы княжна Маргарита Дмитриевна захотела, — а она, кажется, этого совсем не прочь, — то господин Шатов охотно бы уступил вас своему другу, не из чувства дружбы к нему, а из чувства любви к вашей сестре. Если
же бы, к довершению
всего, вы на это согласились, то счастливее человека, чем господин Карнеев, трудно было бы
и сыскать.
— Тоня, Тоня, — шептала княжна, — как я горячо, как беззаветно любила тебя, а ты? Ты нет, никогда,
и прежде, ни теперь; я поняла, поняла
все: ты всегда любил ее, ее. Ты не виноват, она лучше меня. Но зачем
же ты убил меня, убил ложью, сладкой ложью.
И она не виновата, она не хотела моей гибели, она не знала, что делала. Поскорей бы умереть, умереть!
У последнего в одном из переулков, прилегающих к Пречистенке, была особая, маленькая, убранная как игрушечка, квартирка специально для приемов княжны. В этом
же домике жил знакомый нам репортер Петухов,
и его жена наблюдала за порядком в обыкновенно запертой квартире Гиршфельда
и хранила ключ. Другой ключ был у княжны Маргариты Дмитриевны. Здесь устраивались их свидания. Гиршфельд доверял Петухову
и тот
всеми силами старался оправдать это доверие, хотя делал это далеко недаром.
— Ну, этому мешает многое,
и первое, что наши дела еще не совсем устроены. Шестовские капиталы хотя
и находятся в нашем распоряжении, но, по капризу ее сиятельства, княгиня Зинаида Павловна в большей части их может потребовать каждую минуту от меня отчета. Положим, я ее запутал вместе со мною, но
все же главная ответственность ляжет на меня.
— Ничуть! В виду почти постоянного запустения в этой гостинице, попасться во время совершения самого дела нет ни малейшей вероятности. Когда
же на другой день в запертом номере найдут княгиню отравившуюся в постеле, с ключом от номера под подушкой, то не может быть никакого сомнения, что
все следователи мира признают самоубийство. Будет даже
и причина — это растрата ею опекунских денег.
— Едва ли кто-нибудь придумает умнее того, что придумали мы с тобой, — начал он снова. — Именно с тобой, так как главная часть плана, которая ускользнула от меня
и без которой он
весь мог рушиться, всецело принадлежит тебе. Что
же ты молчишь, ты согласна?
Деревянный, некрашенный стол, такая
же скамья
и деревянная
же кровать с жестким матрасом, покрытым одеялом из солдатского сукна,
и с одной небольшой подушкой составляли
всю меблировку этой камеры для привилегированных.
— Конечно тебя! Ведь ты
же сам сказал, что сознанья не воротишь, я должна сказать
всю правду,
все,
все. Я так
и думала здесь эти два дня, что только очистившись искренним раскаянием, мы можем с тобой примириться с Богом.
— А если любишь, то разделишь мою участь! — почти крикнула она. — Довольно преступлений, я решила, знай, я решила бесповоротно сознаться во
всем до мельчайших подробностей. Это облегчит мою душу. Того
же требую я
и от тебя во имя любви ко мне, раскайся, явись сейчас
же с повинною, а завтра я дам свое показание.
Помещение было очень опрятное
и уютное: мебель заново обитая светлым ситцем, такая
же перегородка, за которой виднелась пышная постель с несколькими подушками в белоснежных наволочках.
Все это, освещенное солнцем, лучи которого проникали в открытые окна, придавало комнате веселый вид
и производило приятное впечатление укромного уголка.
При сравнительном свете на пристани Шатов
и Китманов могли различить бегущие фигуры арестантов в их однообразных костюмах — серых халатах
и таких
же шапках без козырька, иные с котомками за плечами, иные с узлами в руках
и почти
все с купленною на берегу незатейливою провизиею.
Ее всегда гостеприимные гостиные вдруг закрылись для
всех,
и вследствие этого стали вдруг
же обладать особой притягательной силой.
Весь петербургский beau-monde стремительно понесся на набережную Фонтанки. Этим объясняется такая быстрая смена экипажей у подъезда дома Гариных.
Несчастный, он думал, что с окончанием суда над княжной прекратятся его мучения, что вердикт присяжных над его сообщницей спасет его от возмездия, оградит его от прошлого непроницаемой стеной: что если он сам
и не забудет его, то никто не осмелится ему о нем напомнить, что
все концы его преступлений похоронены в могиле княгини
и так
же немом как могила сердце каторжницы-княгини, а между тем…
Владелец этой газетки был мелкий аферистик, которых столичная жизнь плодит как грибы в дождливое лето, пускавшийся, конечно без денег на фуфу, во всевозможные предприятия, от делания цинковых кастрюль до издания газет включительно,
и прогоравший во
всем так
же быстро, как
и изобретенные им кастрюли.
Он далеко не верил в великую артистическую будущность своей хорошенькой ученицы, хотя вместе с Эдельштейном пылко уверял ее в противном. Марин рассчитывал, что она, со своей пикантной сценической внешностью, может иметь успех на сцене, исполняя роль кокеток
и ingénue comique, оставаясь во
всех ролях той
же «божественной» Александрой Яковлевной, а потому не только не препятствовал ей играть в премьерши среди любителей, но даже подал ей мысль выйти с курсов
и брать у него частные уроки, что та
и исполнила.
Для последней в особенности представлялось обширное поле, так как, в виду двусмысленного положения в обществе Александры Яковлевны, в ее салонах собирались, кроме нескольких заправских артисток, артистки-любительницы,
все сплошь близко граничащие с кокотками; большинство
же были мужчины, мало стеснявшиеся с этим артистическим цветником,
и почти не выделяя из него
и хозяйку.
Перед ней, на маленьком, низеньком столике, стоял серебряный кофейник, такая
же сахарница
и недопитая чашка севрского фарфора на серебряном подносе. Она по временам пила из нее маленькими глотками, при чем движение ее руки, в откинутом рукаве утреннего капота, давало возможность видеть эту полненькую ручку, покрытую легким пушком, почти
всю до плеча.
Одно немного беспокоило Стешу: муж ее за последнее время стал выпивать. С приездом
же отца эти выпивки стали чаще, так как старик любил «царапнуть» по-сибирски, а сын был всегда его усердным компаньоном. По вечерам за рюмочкой начинал всегда Флегонт Никитич свои любопытные, нескончаемые рассказы о Сибири, о тамошней жизни
и службе. Стеше, надо сознаться, надоели таки порядком эти рассказы старика за графинчиком, но раз до ее слуха долетела знакомая фамилия — Шатов,
и она
вся превратилась в слух.
— Что
же дальше? Велел похоронить на кладбище рядом, после вскрытия трупа самоубийцы
и произведенного дознания,
и все рапортом представил по начальству.
Такая жизнь мыслима только в Петербурге — это жизнь на выклянчиваемые повсюду под тем или другим предлогом, а иногда даже без всякого предлога, пособия
и займы без отдачи. Для последних Марья Викентьевна охотно знакомилась со
всеми чуть не в вагонах конки
и на улицах, приглашала к себе, радушно принимала,
и на второй
же визит нового знакомого огорашивала его просьбой дать ей взаймы ту или другую, часто даже весьма маленькую, сумму.
Ошеломленная переданным ей сыном известием о его любви к той женщине, от которой она его, казалось, так искусно устранила, княгиня решила сообщить завтра
же все мужу
и вместе с ним придумать способ спасти своего любимца из рук этой злодейки. На другой день ее ожидал новый сюрприз. Князь Василий, которого она только что думала пригласить к себе для переговоров, бледный, расстроенный явился в ее кабинет.
Несмотря на то, что к чести Петухова
и Сироткиной надо сказать, что они не беспокоили более Николая Леопольдовича денежными требованиями, он
все же время от времени предавался сожалению об отданных им кушах.
— Второй, Александр, — отвечала она, — при посредстве двух жен породнился чуть не со
всеми московскими лабазниками
и, наконец, женился в третий раз на женщине, назвать которую ее настоящим именем я даже не решаюсь
и которая вместе с ним сделалась жертвою своей племянницы — дочери польской жидовки. Какое
же отношение могу иметь я к этому новому, чуждому для меня, испозоренному по судам роду князей Шестовых.
Муж Агнессы Михайловны уехал из Петербурга,
и хотя она по-прежнему обставляла их свидания разными предосторожностями, но
все же соблаговолила назначать их чаще
и они были продолжительнее.
— Не бойтесь, — продолжал Гиршфельд, —
и верьте, что
все, что я сделаю, будет сделано к вашей пользе
и к вашему счастью. Сидите здесь, много через час я привезу ее сюда, к жене, она лично изъявит вас согласие
и вы отсюда
же поедете нанимать вашу общую квартиру.
По смерти ее сожителя, имевшего свою законную семью, от которой он уже давно жил отдельно,
все его имущество перешло, конечно, к последней, так как завещание им оставлено не было, сама
же Ольга Александровна
и ее малютка-дочь остались без всяких средств к жизни.
— Познакомила меня с управляющим
и они оба согласились избрать его, он сегодня
же едет в Москву знакомиться с графиней, я ему доставил средства прожить там несколько времени на широкую ногу, разыгрывая роль человека с независимым состоянием,
и взял слово не пить. Он в слове крепок
и все оборудует.
— Мой совет
все это дело держать в тайне от Агнессы Михайловны, — говорил последний князю. — Женщины вообще имеют смутное представление о делах
и не только смутное, но чаще
всего превратное. Большие
же суммы денег могут положительно отуманить их рассудок — они могут пойти на крайности. Она окружена роскошью
и довольством, вы предупреждаете ее желания — но не переходите границ.
— До чего дошел я! Горничная княгини Шестовой, заводившая шашни со
всеми княжескими лакеями — вспомнились ему слова покойного князя Александра Павловича, вдова бывшего писаря квартала — моя жена. Другая горничная той
же княгини, хотя
и случайная, принимает меня, как владетельная принцесса, предписывает мне условия
и не терпит возражения,
и наконец, этот бывший кабацкий сиделец, по моей милости сделавшийся редактором, осмеливается третировать меня с высоты своего величия!..
— Я сам об этом думал
и даже составил план. Я, как вам известно, живу на даче в Стрельне, в городе бываю лишь изредка. Дача у меня большая. Пусть он приедет ко мне гостить,
все на моих глазах будет, там
же и Шестов живет, а они кажется сошлись, да
и здоровье его не из крепких, на чистом воздухе отгуляется. Здесь
же вы, не ровен час, за ним не углядите!
В возмещение остальной части гонорара Николая Леопольдовича Луганский совершил вторую закладную на имение Комаровка на имя Стефании Павловны Гиршфельд, на сумму сто пятьдесят тысяч рублей
и арендный договор на то
же имение на четыре года, по пяти тысяч рублей в год, расписавшись в получении за
все время аренды вперед.
— Это, извините, князь, не умно… Поучить его следует, чтобы он за чужими невестами не бегал
и победами, вероятно даже воображаемыми, над ними не хвастал, но становиться вам с ним на барьер не резон. Кто он такой? Темная личность… Если я держу его у себя, то я адвокат: при нашей профессии со
всеми брататься приходится. Наш ведь брат — та
же кокотка.
–, Зачем притворство? Вы очень хорошо знаете эту причину, — возвысил он голос. — Она
все та
же, из-за которой уже много лет тому назад вы из этого самого дома изгнали опозоренную мною
и обездоленную вами несчастную девушку. Я до сих пор люблю ее безумно, страстно…
Время шло. Стоявшие на громадной тумбе из черного мрамора великолепные бронзовые часы показывали уже пять минут третьего. Александра Яковлевна не отходила от зеркал, впиваясь в них взглядом. Вот несколько карет проехало мимо, у подъезда
же остановились извозничьи сани
и из них вышла высокая барыня с лицом, закрытым густою черною вуалью. Извозчик медленно отъехал. Отчасти по фигуре, но скорее инстинктивно, она узнала в подъехавшей княгиню.
Вся кровь бросилась ей в голову — она быстро ушла к себе в будуар.
Весть о самоубийстве князя Гарина в квартире артистки Пальм-Швейцарской с быстротою молнии облетела
весь дом. Старший дворник тотчас
же распорядился послать за полицией, которая
и не замедлила явиться. Едва затворилась парадная дверь квартиры за вошедшими в нее помощником пристава
и письмоводителем, как к подъезду подкатила коляска Александры Яковлевны.
Первая сама была на краю гроба, а вторая, распродав с помощью Гиршфельда на другой
же день после происшествия за полцены
всю обстановку квартиры
и, поручив ему сдать ее, укатила накануне похорон князя в Крым, условившись с Матвеем Ивановичем, что через месяц, т. е. на первой неделе великого поста, он приедет туда
же.
В последний год своей
все же сравнительно роскошной жизни он был какими-то судьбами, не смотря на то, что состоял под опекой, избран в товарищи председателя одного вновь возникшего в Петербурге благотворительного общества
и председателем которого состоял, впрочем, тоже один доктор-маниак.