Неточные совпадения
Загадочная антиномичность России в отношении к национальности связана
все с тем
же неверным соотношением мужественного
и женственного начала, с неразвитостью
и нераскрытостью личности, во Христе рожденной
и призванной быть женихом своей земли, светоносным мужем женственной национальной стихии, а не рабом ее.
Русская народная жизнь с ее мистическими сектами,
и русская литература,
и русская мысль,
и жуткая судьба русских писателей,
и судьба русской интеллигенции, оторвавшейся от почвы
и в то
же время столь характерно национальной,
все,
все дает нам право утверждать тот тезис, что Россия — страна бесконечной свободы
и духовных далей, страна странников, скитальцев
и искателей, страна мятежная
и жуткая в своей стихийности, в своем народном дионисизме, не желающем знать формы.
Это
все та
же разобщенность мужественного
и женственного начала в недрах русской стихии
и русского духа.
Розанова
же война вдохновила лишь на повторение в тысячный раз старых слов, потерявших всякий вкус
и аромат:
вся русская история есть тихая, безбурная;
все русское состояние — мирное, безбурное.
Каждая строка Розанова свидетельствует о том, что в нем не произошло никакого переворота, что он остался таким
же язычником, беззащитным против смерти, как
и всегда был, столь
же полярно противоположным
всему Христову.
Очень характерно, что не только в русской народной религиозности
и у представителей старого русского благочестия, но
и у атеистической интеллигенции,
и у многих русских писателей чувствуется
все тот
же трансцендентный дуализм,
все то
же признание ценности лишь сверхчеловеческого совершенства
и недостаточная оценка совершенства человеческого.
Душа Франции средневековья
и Франции XX века — одна
и та
же национальная душа, хотя в истории изменилось
все до неузнаваемости.
Империализм, как бы ни были часто низменны его мотивы
и дурны его приемы,
все же выводит за грани замкнутого национального существования, он выводит за границы Европы в мировую ширь, за моря
и океаны, объединяет Восток
и Запад.
По-иному, но
все же в духе освободительном должны быть решены вопросы — еврейский, финляндский, армянский
и мн. др.
В одном Городе Париже есть красота сегодняшнего дня, красота двоящаяся, быть может призрачная
и возмущающая, но
все же красота.
В сфере
же внутренно-духовной русской душе
все еще мешает подойти к душе польской чувство чуждости
и враждебности, вызываемое латинско-католической прививкой к славянской душе, создавшей польский национальный лик.
Он так
же хорошо
все организует в гносеологии
и методологии, как
и в технике
и промышленности.
Я думаю, что в основе
всей культуры лежит та
же вина, что
и в основе войны, ибо
вся она в насилии рождается
и развивается.
«Частный»
же взгляд на жизнь, для которого
все историческое, мировое, сверхличное — чуждое
и инородное, делает рабом, способным лишь на рабий бунт.
С таким
же успехом он мог бы сказать, что должно участвовать
все человечество
и даже
весь животный
и растительный мир.
В наших
же демократических социальных идеологиях
и вся ответственность
и вся свобода переложены на количественную механику масс.
Но
все же этот переход от органичности дерева, от благоухающей растительности к механичности машины, к мертвящей искусственности должен быть пережит
и прожит религиозно.
Смысл
же не есть торжество логики, приспособленной к падшести мира
и сдавленной логическими законами, прежде
всего законом тождества.
Мы долго шли, местами погружаясь в глубокую тину или невылазную, зловонную жидкую грязь, местами наклоняясь, так как заносы грязи были настолько высоки, что невозможно было идти прямо, — приходилось нагибаться,
и все же при этом я доставал головой и плечами свод.
Наконец хромой таза вернулся, и мы стали готовиться к переправе. Это было не так просто и легко, как казалось с берега. Течение в реке было весьма быстрое, перевозчик-таза каждый раз поднимался вверх по воде метров на 300 и затем уже пускался к противоположному берегу, упираясь изо всех сил шестом в дно реки,
и все же течением его сносило к самому устью.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, //
И тот
же шпиц,
и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух //
И так
же ест
и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,