Неточные совпадения
Черт сбил с толку обоих чиновников; чиновники,
говоря попросту, перебесились и поссорились
ни за
что.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не
говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того,
что было в его комнате.
Какое
ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет
говорить,
что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все,
что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и
что любит покушать.
Он объявил,
что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом,
что без этого не попадешь
ни в министры,
ни в государственные советники, а Тентетников писал тем самым письмом, о котором
говорят: «Писала сорока лапой, а не человек».
Генерал смутился. Собирая слова и мысли, стал он
говорить, хотя несколько несвязно,
что слово ты было им сказано не в том смысле,
что старику иной раз позволительно сказать молодому человеку ты(о чине своем он не упомянул
ни слова).
За советы Чичиков благодарил,
говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно,
говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта
ни в каком случае между ними быть не может.
— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества
ни за
что не оторву. На фабриках у меня работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так
что после отталкиваешь только да
говоришь: не нужно.
Но мы стали
говорить довольно громко, позабыв,
что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но
что до автора, то он
ни в каком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.
Ему бы следовало пойти в бабку с матерней стороны,
что было бы и лучше, а он родился просто, как
говорит пословица:
ни в мать,
ни в отца, а в проезжего молодца».
— А я, брат, —
говорил Ноздрев, — такая мерзость лезла всю ночь,
что гнусно рассказывать, и во рту после вчерашнего точно эскадрон переночевал. Представь: снилось,
что меня высекли, ей-ей! и, вообрази, кто? Вот
ни за
что не угадаешь: штабс-ротмистр Поцелуев вместе с Кувшинниковым.
—
Что ни рассказывай, а все, однако же, скучно, —
говорил, идя позади их, Платонов.
— Фетюк просто! Я думал было прежде,
что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а ты никакого не понимаешь обращения. С тобой никак нельзя
говорить, как с человеком близким… никакого прямодушия,
ни искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы
ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их
ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают,
что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем
говорить.
Когда проносился мимо его богач на пролетных красивых дрожках, на рысаках в богатой упряжи, он как вкопанный останавливался на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна,
говорил: «А ведь был конторщик, волосы носил в кружок!» И все,
что ни отзывалось богатством и довольством, производило на него впечатление, непостижимое им самим.
— Как вы
ни выхваляйте и
ни превозносите его, —
говорила она с живостью, более нежели обыкновенною, — а я скажу прямо, и ему в глаза скажу,
что он негодный человек, негодный, негодный, негодный…
— Да как же в самом деле: три дни от тебя
ни слуху
ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал,
говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я бог знает
чего не передумал в эти дни!
— Афанасий Васильевич! вашу власть и я готов над собою <признать>, ваш слуга и
что хотите: отдаюсь вам. Но не давайте работы свыше сил: я не Потапыч и
говорю вам,
что ни на
что доброе не гожусь.
— Афанасий Васильевич! вновь скажу вам — это другое. В первом случае я вижу,
что я все-таки делаю.
Говорю вам,
что я готов пойти в монастырь и самые тяжкие, какие на меня
ни наложат, труды и подвиги я буду исполнять там. Я уверен,
что не мое дело рассуждать,
что взыщется <с тех>, которые заставили меня делать; там я повинуюсь и знаю,
что Богу повинуюсь.
Между тем Чичиков стал примечать,
что бричка качалась на все стороны и наделяла его пресильными толчками; это дало ему почувствовать,
что они своротили с дороги и, вероятно, тащились по взбороненному полю. Селифан, казалось, сам смекнул, но не
говорил ни слова.
Я поставлю полные баллы во всех науках тому, кто
ни аза не знает, да ведет себя похвально; а в ком я вижу дурной дух да насмешливость, я тому нуль, хотя он Солона заткни за пояс!» Так
говорил учитель, не любивший насмерть Крылова за то,
что он сказал: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей», — и всегда рассказывавший с наслаждением в лице и в глазах, как в том училище, где он преподавал прежде, такая была тишина,
что слышно было, как муха летит;
что ни один из учеников в течение круглого года не кашлянул и не высморкался в классе и
что до самого звонка нельзя было узнать, был ли кто там или нет.
О
чем бы разговор
ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он
говорил и о лошадином заводе;
говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал,
что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха;
говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их, о нет! но в твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе,
что бы ты
ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым;
ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому
что никто столько не старается уверить себя в противном.
«
Ни за
что не соглашусь! —
говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…» — «Какое тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру на себя.
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как
ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, —
говорил я ему, — ведь вы сами сказали,
что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал: это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой
говорил реже и тише. «О
чем они тут толкуют? — подумал я. — Уж не о моей ли лошадке?» Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить
ни одного слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для меня разговор.
Я не обращал внимание на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись ее нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади: никто не видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна удержала свою лошадь; я остался возле нее; видно было,
что ее беспокоило мое молчание, но я поклялся не
говорить ни слова — из любопытства. Мне хотелось видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения.
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно то,
что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же,
что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей
ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать:
говорите же! Но заранее знайте,
что я вам не верю! Не верю!..
А главное, об этом
ни слова никому не
говорить, потому
что бог знает еще
что из этого выйдет, а деньги поскорее под замок, и, уж конечно, самое лучшее во всем этом,
что Федосья просидела в кухне, а главное, отнюдь, отнюдь, отнюдь не надо сообщать ничего этой пройдохе Ресслих и прочее и прочее.
И стал он тут опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас доложили, — ну,
говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись,
что бы ты
ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может,
говорит, я тебя и спрошу.
Если мне, например, до сих пор
говорили: «возлюби» и я возлюблял, то
что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то,
что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и
ни одного не достигнешь».
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно,
что он сказал сейчас ужасную ложь,
что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже
ни об
чем больше, никогда и
ни с кем, нельзя ему теперь
говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно,
что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя
ни на кого, пошел вон из комнаты.
— Он был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали,
что он там натворил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то
говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял
ни слова… А впрочем, и я сам вчера…
— Нет, я, я более всех виновата! —
говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, — я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, я и не воображала, чтоб это был такой недостойный человек! Если б я разглядела его раньше, я бы
ни на
что не польстилась! Не вини меня, брат!
— Не знаю, они на той квартире должны; только хозяйка, слышно,
говорила сегодня,
что отказать хочет, а Катерина Ивановна
говорит,
что и сама
ни минуты не останется.
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал,
что теряется,
что ему почти страшно, до того страшно,
что, кажется, смотри она так, не
говори ни слова еще с полминуты, то он бы убежал от нее.
— Вы сами же вызывали сейчас на откровенность, а на первый же вопрос и отказываетесь отвечать, — заметил Свидригайлов с улыбкой. — Вам все кажется,
что у меня какие-то цели, а потому и глядите на меня подозрительно.
Что ж, это совершенно понятно в вашем положении. Но как я
ни желаю сойтись с вами, я все-таки не возьму на себя труда разуверять вас в противном. Ей-богу, игра не стоит свеч, да и говорить-то с вами я
ни о
чем таком особенном не намеревался.
— Нечего и
говорить,
что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал,
что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его
ни с вами,
ни кругом вас не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно…
Что же касается до вашего брата, то
что я вам скажу? Вы сейчас его видели сами. Каков?
— Ну, вот еще! Куда бы я
ни отправился,
что бы со мной
ни случилось, — ты бы остался у них провидением. Я, так сказать, передаю их тебе, Разумихин.
Говорю это, потому
что совершенно знаю, как ты ее любишь и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже,
что и она тебя может любить, и даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, — надо иль не надо тебе запивать.
— Да ведь и я знаю,
что не вошь, — ответил он, странно смотря на нее. — А впрочем, я вру, Соня, — прибавил он, — давно уже вру… Это все не то; ты справедливо
говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я давно
ни с кем не
говорил, Соня… Голова у меня теперь очень болит.
— Это, брат, невозможно; из
чего ж я сапоги топтал! — настаивал Разумихин. — Настасьюшка, не стыдитесь, а помогите, вот так! — и, несмотря на сопротивление Раскольникова, он все-таки переменил ему белье. Тот повалился на изголовье и минуты две не
говорил ни слова.
Раскольников,
говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж не заботился более: поймет она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге. (Действительно, он слишком долго
ни с кем не
говорил!) Соня поняла,
что этот мрачный катехизис [Катехизис — краткое изложение христианского вероучения в виде вопросов и ответов.] стал его верой и законом.
Ну поцелуйте же, не ждали?
говорите!
Что ж, ради? Нет? В лицо мне посмотрите.
Удивлены? и только? вот прием!
Как будто не прошло недели;
Как будто бы вчера вдвоем
Мы мочи нет друг другу надоели;
Ни на́волос любви! куда как хороши!
И между тем, не вспомнюсь, без души,
Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря,
Верст больше седьмисот пронесся, — ветер, буря;
И растерялся весь, и падал сколько раз —
И вот за подвиги награда!
— Вот, пропадут, пропадут
ни за
что! —
говорил он отчаянно и взглянул вниз, где сверкал Днестр. Радость блеснула в очах его. Он увидел выдвинувшиеся из-за кустарника четыре кормы, собрал всю силу голоса и зычно закричал...
— Слушайте ж теперь войскового приказа, дети! — сказал кошевой, выступил вперед и надел шапку, а все запорожцы, сколько их
ни было, сняли свои шапки и остались с непокрытыми головами, утупив очи в землю, как бывало всегда между козаками, когда собирался
что говорить старший.
— Не
говори мне ничего. Вези меня в Варшаву.
Что бы
ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.
Но знаю,
что, может быть, несу глупые речи, и некстати, и нейдет все это сюда,
что не мне, проведшему жизнь в бурсе и на Запорожье,
говорить так, как в обычае
говорить там, где бывают короли, князья и все
что ни есть лучшего в вельможном рыцарстве.
— Не слыхано на свете, не можно, не быть тому, —
говорил Андрий, — чтобы красивейшая и лучшая из жен понесла такую горькую часть, когда она рождена на то, чтобы пред ней, как пред святыней, преклонилось все,
что ни есть лучшего на свете.
— Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда,
что в таратайках, а то беда,
что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже
говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху,
что у вас уже
ни глаз,
ни ушей — ничего нет, и вы не слышите,
что делается на свете.
На ниве, зыблемый погодой, Колосок,
Увидя за стеклом в теплице
И в неге, и в добре взлелеянный цветок,
Меж тем, как он и мошек веренице,
И бурям, и жарам, и холоду открыт,
Хозяину с досадой
говорит:
«За
что́ вы, люди, так всегда несправедливы,
Что кто умеет ваш утешить вкус иль глаз,
Тому
ни в
чём отказа нет у вас,
А кто полезен вам, к тому вы нерадивы?
Вот Мишенька, не
говоря ни слова,
Увесистый булыжник в лапы сгрёб,
Присел на корточки, не переводит духу,
Сам думает: «Молчи ж, уж я тебя, воструху!»
И, у друга на лбу подкарауля муху,
Что силы есть — хвать друга камнем в лоб!