Неточные совпадения
— Да, именно — своего рода. Вон у меня в отделении служил помощником Иван Петрович: тот
ни одной чиновнице,
ни одной горничной проходу не дает, то есть красивой, конечно. Всем
говорит любезности, подносит конфекты, букеты: он развит,
что ли?
Он так и
говорит со стены: «Держи себя достойно», —
чего: человека, женщины,
что ли? нет, — «достойно рода, фамилии», и если, Боже сохрани, явится человек с вчерашним именем, с добытым собственной головой и руками значением — «не возводи на него глаз, помни, ты носишь имя Пахотиных!..»
Ни лишнего взгляда,
ни смелой, естественной симпатии…
— О каком обмане, силе, лукавстве
говорите вы? — спросила она. — Ничего этого нет. Никто мне
ни в
чем не мешает…
Чем же виноват предок? Тем,
что вы не можете рассказать своих правил? Вы много раз принимались за это, и все напрасно…
— Это очень серьезно,
что вы мне сказали! — произнесла она задумчиво. — Если вы не разбудили меня, то напугали. Я буду дурно спать.
Ни тетушки,
ни Paul, муж мой, никогда мне не
говорили этого — и никто. Иван Петрович, управляющий, привозил бумаги, счеты, я слышала,
говорили иногда о хлебе, о неурожае. А… о бабах этих… и о ребятишках… никогда.
—
Ни за
что не пойду,
ни за
что! — с хохотом и визгом
говорила она, вырываясь от него. — Пойдемте, пора домой, бабушка ждет!
Что же к обеду? — спрашивала она, — любите ли вы макароны? свежие грибы?
Выросши из периода шалостей, товарищи поняли его и окружили уважением и участием, потому
что, кроме характера, он был авторитетом и по знаниям. Он походил на немецкого гелертера, знал древние и новые языки, хотя
ни на одном не
говорил, знал все литературы, был страстный библиофил.
«Как это они живут?» — думал он, глядя,
что ни бабушке,
ни Марфеньке,
ни Леонтью никуда не хочется, и не смотрят они на дно жизни,
что лежит на нем, и не уносятся течением этой реки вперед, к устью, чтоб остановиться и подумать,
что это за океан, куда вынесут струи? Нет! «
Что Бог даст!» —
говорит бабушка.
— В городе все
говорят о вас и все в претензии,
что вы до сих пор
ни у кого не были,
ни у губернатора,
ни у архиерея,
ни у предводителя, — обратилась Крицкая к Райскому.
— Постойте, у меня другая мысль, забавнее этой. Моя бабушка — я
говорил вам, не может слышать вашего имени и еще недавно спорила,
что ни за
что и никогда не накормит вас…
— Я заметил то же,
что и вы, —
говорил он, — не больше. Ну скажет ли она мне, если от всех вас таится? Я даже, видите, не знал, куда она ездит,
что это за попадья такая — спрашивал, спрашивал —
ни слова! Вы же мне рассказали.
Ведь я бы не поехала
ни за
что к вам так скоро, если б он не напугал меня вчера тем,
что уж
говорил с Марфой Васильевной.
Я толкнулся во флигель к Николаю Васильевичу — дома нет, а между тем его нигде не видно,
ни на Pointe, [Стрелке (фр.).]
ни у Излера, куда он хаживал инкогнито, как он
говорит. Я — в город, в клуб — к Петру Ивановичу. Тот уж издали, из-за газет, лукаво выглянул на меня и улыбнулся: «Знаю, знаю, зачем,
говорит:
что, дверь захлопнулась, оброк прекратился!..»
—
Что вы все молчите, так странно смотрите на меня! —
говорила она, беспокойно следя за ним глазами. — Я бог знает
что наболтала в бреду… это чтоб подразнить вас… отмстить за все ваши насмешки… — прибавила она, стараясь улыбнуться. — Смотрите же, бабушке
ни слова! Скажите,
что я легла, чтоб завтра пораньше встать, и попросите ее… благословить меня заочно… Слышите?
— Послушай, Вера, я хотел у тебя кое-что спросить, — начал он равнодушным голосом, — сегодня Леонтий упомянул,
что ты читала книги в моей библиотеке, а ты никогда
ни слова мне о них не
говорила. Правда это?
— Пусть так! — более и более слабея,
говорила она, и слезы появились уже в глазах. — Не мне спорить с вами, опровергать ваши убеждения умом и своими убеждениями! У меня
ни ума,
ни сил не станет. У меня оружие слабо — и только имеет ту цену,
что оно мое собственное,
что я взяла его в моей тихой жизни, а не из книг, не понаслышке…
Он не заметил
ни ее ужаса и тоски,
ни ее слов,
что она тоже готовилась «
поговорить с ним». Он был поглощен своей мыслью. А ее жгла догадка,
что он узнал все и сейчас даст ей удар ножа, как Райский.
— Ничего не надо, — шептала она, — мне надо сказать вам… Бедный Иван Иванович, и вы!.. За
что вы будете пить мою чашу? Боже мой! —
говорила она, глядя сухими глазами на небо, —
ни молитвы,
ни слез у меня нет! — ниоткуда облегчения и помощи никакой!
У Марфеньки на глазах были слезы. Отчего все изменилось? Отчего Верочка перешла из старого дома? Где Тит Никоныч? Отчего бабушка не бранит ее, Марфеньку: не сказала даже
ни слова за то,
что, вместо недели, она пробыла в гостях две? Не любит больше? Отчего Верочка не ходит по-прежнему одна по полям и роще? Отчего все такие скучные, не
говорят друг с другом, не дразнят ее женихом, как дразнили до отъезда? О
чем молчат бабушка и Вера?
Что сделалось со всем домом?
— Да, вы правы, я такой друг ей… Не забывайте, господин Волохов, — прибавил он, —
что вы
говорите не с Тушиным теперь, а с женщиной. Я стал в ее положение и не выйду из него,
что бы вы
ни сказали. Я думал,
что и для вас довольно ее желания, чтобы вы не беспокоили ее больше. Она только
что поправляется от серьезной болезни…
— Останьтесь, останьтесь! — пристала и Марфенька, вцепившись ему в плечо. Вера ничего не
говорила, зная,
что он не останется, и думала только, не без грусти, узнав его характер, о том, куда он теперь денется и куда денет свои досуги, «таланты», которые вечно будет только чувствовать в себе и не сумеет
ни угадать своего собственного таланта,
ни остановиться на нем и приспособить его к делу.
Неточные совпадения
Черт сбил с толку обоих чиновников; чиновники,
говоря попросту, перебесились и поссорились
ни за
что.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не
говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того,
что было в его комнате.
Какое
ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет
говорить,
что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все,
что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и
что любит покушать.
Он объявил,
что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом,
что без этого не попадешь
ни в министры,
ни в государственные советники, а Тентетников писал тем самым письмом, о котором
говорят: «Писала сорока лапой, а не человек».
Генерал смутился. Собирая слова и мысли, стал он
говорить, хотя несколько несвязно,
что слово ты было им сказано не в том смысле,
что старику иной раз позволительно сказать молодому человеку ты(о чине своем он не упомянул
ни слова).