Прежде Гоголь в беседе с близкими знакомыми выражал много добродушия и охотно вдавался во все капризы своего юмора и воображения; теперь он был очень скуп на слова, и все,
что ни говорил, говорил, как человек, у которого неотступно пребывала в голове мысль, что «с словом надобно обращаться честно», или который исполнен сам к себе глубокого почтения.
Неточные совпадения
— Великий государь наш, — сказал он, — часто жалеет и плачет о своих злодеях и часто молится за их души. А
что он созвал нас на молитву ночью, тому дивиться нечего. Сам Василий Великий во втором послании к Григорию Назианзину
говорит:
что другим утро, то трудящимся в благочестии полунощь. Среди ночной тишины, когда
ни очи,
ни уши не допускают в сердце вредительного, пристойно уму человеческому пребывать с богом!
— Ну, батюшка Ванюха, я и сам не знаю,
что делать. Авось ты
чего не пригадаешь ли? Ведь один-то ум хорош, а два лучше! Вот и мельник
ни к кому другому, а к тебе послал: ступай,
говорит, к атаману, он поможет; уж я,
говорит, по приметам вижу,
что ему от этого будет всякая удача и корысть богатая! Ступай,
говорит, к атаману!
— К тебе, батюшка, к тебе. Ступай,
говорит, к атаману, отдай от меня поклон, скажи, чтобы во
что б
ни стало выручил князя. Я-де,
говорит, уж вижу,
что ему от этого будет корысть богатая, по приметам, дескать, вижу. Пусть, во
что б
ни стало, выручит князя! Я-де,
говорит, этой службы не забуду. А не выручит атаман князя, всякая,
говорит, будет напасть на него; исчахнет,
говорит, словно былинка; совсем,
говорит, пропадет!
— Атаман, — сказал он вдруг, — как подумаю об этом, так сердце и защемит. Вот особливо сегодня, как нарядился нищим, то так живо все припоминаю, как будто вчера было. Да не только то время, а не знаю с
чего стало мне вдруг памятно и такое, о
чем я давно уж не думал.
Говорят, оно не к добру, когда
ни с того
ни с другого станешь вдруг вспоминать,
что уж из памяти вышиб!..
—
Говорят про вас, — продолжал Серебряный, —
что вы бога забыли,
что не осталось в вас
ни души,
ни совести. Так покажите ж теперь,
что врут люди,
что есть у вас и душа и совесть. Покажите,
что коли пошло на то, чтобы стоять за Русь да за веру, так и вы постоите не хуже стрельцов, не хуже опричников!
— Гром божий на них и на всю опричнину! — сказал Серебряный. — Пусть только царь даст мне
говорить, я при них открыто скажу все,
что думаю и
что знаю, но шептать не стану ему
ни про кого, а кольми паче с твоих слов, Федор Алексеич!
— Я уже
говорил тебе, государь,
что увез боярыню по ее же упросу; а когда я на дороге истек кровью, холопи мои нашли меня в лесу без памяти. Не было при мне
ни коня моего,
ни боярыни, перенесли меня на мельницу, к знахарю; он-то и зашептал кровь. Боле ничего не знаю.
— Боярин волен
говорить, — ответил Вяземский, решившийся во
что бы
ни стало вести свою защиту до конца, — он волен клепать на меня, а я ищу на нем моего увечья и сам буду в правде моей крест целовать.
— Вишь, —
говорил он, — много вас, ворон, собралось, а нет
ни одного ясного сокола промеж вас!
Что бы хоть одному выйти, мою саблю обновить, государя потешить! Молотимши, видно, руки отмахали! На печи лежа, бока отлежали!
— Я те научу нявест красть! —
говорил он, входя постепенно в ярость и стараясь задеть Хомяка по голове, по ногам и по
чем ни попало.
— Погоди, князь, не отчаивайся. Вспомни,
что я тебе тогда
говорил? Оставим опричников; не будем перечить царю; они сами перегубят друг друга! Вот уж троих главных не стало:
ни обоих Басмановых,
ни Вяземского. Дай срок, князь, и вся опричнина до смерти перегрызется!
— Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь! — гневно возразила бабушка. — Ты во что сам вышел, сударь: ни Богу свеча, ни черту кочерга! А Нил Андреич все-таки почтенный человек,
что ни говори: узнает, что ты так небрежно имением распоряжаешься — осудит! И меня осудит, если я соглашусь взять: ты сирота…
Неточные совпадения
Черт сбил с толку обоих чиновников; чиновники,
говоря попросту, перебесились и поссорились
ни за
что.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не
говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того,
что было в его комнате.
Какое
ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет
говорить,
что автор нарочно приезжал секретно, с тем чтобы выведать все,
что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и
что любит покушать.
Он объявил,
что главное дело — в хорошем почерке, а не в чем-либо другом,
что без этого не попадешь
ни в министры,
ни в государственные советники, а Тентетников писал тем самым письмом, о котором
говорят: «Писала сорока лапой, а не человек».
Генерал смутился. Собирая слова и мысли, стал он
говорить, хотя несколько несвязно,
что слово ты было им сказано не в том смысле,
что старику иной раз позволительно сказать молодому человеку ты(о чине своем он не упомянул
ни слова).