Неточные совпадения
— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к
предмету прекращенного
разговора. Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как лучше приняться… [Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в
разговоре Костанжогло с Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».]
— Позвольте мне, досточтимый мною, обратить вас вновь к
предмету прекращенного
разговора. Если бы, положим, я приобрел то самое имение, о котором вы изволили упомянуть, то во сколько времени и как скоро можно разбогатеть в такой степени…
Все-таки зять был человек посторонний, а
предмет требовал уединенного и дружеского
разговора.
Он уж был не рад, что вызвал Захара на этот
разговор. Он все забывал, что чуть тронешь этот деликатный
предмет, так и не оберешься хлопот.
За чаем продолжался тот же приятный, полный содержания
разговор. Не только не было ни одной минуты, чтобы надо было отыскивать
предмет для
разговора, но, напротив, чувствовалось, что не успеваешь сказать того, что хочешь, и охотно удерживаешься, слушая, что говорит другой. И всё, что ни говорили, не только она сама, но Воркуев, Степан Аркадьич, — всё получало, как казалось Левину, благодаря ее вниманию и замечаниям, особенное значение.
Все
разговоры были о таких
предметах, которыми он, если бы был один и в деревне, никогда бы не занялся, а здесь они были очень интересны.
«При последнем
разговоре нашем я выразил вам мое намерение сообщить свое решение относительно
предмета этого
разговора.
— Да, славный, — ответил Левин, продолжая думать о
предмете только что бывшего
разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в один голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.
— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что
разговор коснулся наконец
предмета, мне близкого. — В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов.
При этом случае
разговор незаметно перешел к женщинам. Японцы впали было в легкий цинизм. Они, как все азиатские народы, преданы чувственности, не скрывают и не преследуют этой слабости. Если хотите узнать об этом что-нибудь подробнее, прочтите Кемпфера или Тунберга. Последний посвятил этому целую главу в своем путешествии. Я не был внутри Японии и не жил с японцами и потому мог только кое-что уловить из их
разговоров об этом
предмете.
— Ты бы, батька, побольше богу молился да поменьше с попадьей проклажался! — в упор последовал ответ, и затем
разговор по этому
предмету больше не возобновлялся.
Если
разговор касался важных и благочестивых
предметов, то Иван Иванович вздыхал после каждого слова, кивая слегка головою; ежели до хозяйственных, то высовывал голову из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас, как велики те дыни, о которых он говорил, и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору.
Стояло и торчало где-то какое-то существо или
предмет, вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом, и долго, за делом или в горячем
разговоре, не замечаешь его, а между тем видимо раздражаешься, почти мучаешься, и наконец-то догадаешься отстранить негодный
предмет, часто очень пустой и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную в шкаф, и проч., и проч.
Из глаз его выглядывало уныние, в ее
разговорах сквозило смущение за Веру и участие к нему самому. Они говорили, даже о простых
предметах, как-то натянуто, но к обеду взаимная симпатия превозмогла, они оправились и глядели прямо друг другу в глаза, доверяя взаимным чувствам и характерам. Они даже будто сблизились между собой, и в минуты молчания высказывали один другому глазами то, что могли бы сказать о происшедшем словами, если б это было нужно.
Обе смотрели друг на друга серьезно, говорили мало, больше о мелочах, ежедневных
предметах, но в обменивающихся взглядах высказывался целый немой
разговор.
— Очень дурно. — Лопухов стал рассказывать то, что нужно было знать г-же Б., чтобы в
разговорах с Верою избегать
предметов, которые напоминали бы девушке ее прошлые неприятности. Г-жа Б. слушала с участием, наконец, пожала руку Лопухову...
Разумеется, главным содержанием
разговоров Верочки с Лопуховым было не то, какой образ мыслей надобно считать справедливым, но вообще они говорили между собою довольно мало, и длинные
разговоры у них, бывавшие редко, шли только о
предметах посторонних, вроде образа мыслей и тому подобных сюжетов.
С полчаса или с три четверти часа, остававшиеся до обеда, шел самый любезный
разговор в этом роде о всяких благородных
предметах.
А этот главный
предмет, занимавший так мало места в их не слишком частых длинных
разговорах, и даже в коротких
разговорах занимавший тоже лишь незаметное место, этот
предмет был не их чувство друг к другу, — нет, о чувстве они не говорили ни слова после первых неопределенных слов в первом их
разговоре на праздничном вечере: им некогда было об этом толковать; в две — три минуты, которые выбирались на обмен мыслями без боязни подслушивания, едва успевали они переговорить о другом
предмете, который не оставлял им ни времени, ни охоты для объяснений в чувствах, — это были хлопоты и раздумья о том, когда и как удастся Верочке избавиться от ее страшного положения.
На другой день эта часть
разговора, — ведь это был лишь небольшой эпизод в
разговоре, шедшем вообще вовсе не о том, а обо всяких других
предметах, — эта часть вчерашнего
разговора продолжалась таким образом...
На этом
предмете нельзя не остановиться. Я, впрочем, вовсе не бегу от отступлений и эпизодов, — так идет всякий
разговор, так идет самая жизнь.
Туда, сверх жильцов, приходили их знакомые, главный
предмет занятий и
разговоров было волокитство и подсматривание друг за другом.
Разговор переходил от
предмета к
предмету, везде, во всем он был дома, умен, éveille, [находчив (фр.).] оригинален.
В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных
предметов наших
разговоров, я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое.
Князь заметил, что все эти три дня они вступали иногда друг с другом в длинные
разговоры, нередко кричали и спорили, даже, кажется, об ученых
предметах, что, по-видимому, доставляло удовольствие Лебедеву.
И тесть и зять относятся друг к другу нельзя сказать, чтоб враждебно, но равнодушно; по-видимому, не находят
предмета для
разговора.
Рассуждение это поражает всех своею резонностью, но затем беседующие догадываются, что
разговор принимает слишком вольный характер, и переходят к другим
предметам.
— Судьба, значит, ей еще не открылась, — отвечает матушка и, опасаясь, чтобы
разговор не принял скабрезного характера, спешит перейти к другому
предмету. — Ни у кого я такого вкусного чаю не пивала, как у вас, папенька! — обращается она к старику. — У кого вы берете?
Очень возможно, что
разговор этот был несколько прикрашен кем-нибудь из остряков соседей, но в применении к Бурмакину он представлялся настолько вероподобным, что обошел всю округу и составил
предмет общего увеселения.
Потом
разговор естественно перешел на ожидаемый праздник; потом старик распространился о том, как мы будем дарить, и чем далее углублялся он в свой
предмет, чем более о нем говорил, тем приметнее мне становилось, что у него есть что-то на душе, о чем он не может, не смеет, даже боится выразиться.
Только уже в Ровно из
разговоров старших я понял, что доступ в университет мне закрыт и что отныне математика должна стать для меня основным
предметом изучения.
Он был классом выше, но мы были близки и часто проводили время в
разговорах о разных отвлеченных
предметах.
Я начинал уже считать себя выходящим из ребячьего возраста: чтение книг,
разговоры с матерью о
предметах недетских, ее доверенность ко мне, ее слова, питавшие мое самолюбие: «Ты уже не маленький, ты все понимаешь; как ты об этом думаешь, друг мой?» — и тому подобные выражения, которыми мать, в порывах нежности, уравнивала наши возрасты, обманывая самое себя, — эти слова возгордили меня, и я начинал свысока посматривать на окружающих меня людей.
Но на настоящем ужасном положении Севастополя
разговор не останавливался, как будто каждый слишком много думал об этом
предмете, чтоб еще говорить о нем.
За обедом все шли толки о квартире или держался другой общий
разговор о
предметах, весьма интересных.
Старик зазывал Александра к себе, но он отказался наотрез. Лиза, услышав отказ, надула губки. Она стала добиваться от него причины нелюдимости. Как ни хитро наводила она
разговор на этот
предмет, Александр еще хитрее отделывался.
Все
предметы, около которых обыкновенно вертится
разговор в начале знакомства, истощились. Граф начал шутить. Он шутил умно: в его шутках — ни малейшей принужденности, ни претензии на остроумие, а так что-то занимательное, какая-то особенная способность забавно рассказать даже не анекдот, а просто новость, случай, или одним неожиданным словом серьезную вещь превратить в смешную.
Дело было весною; женевец начал с того, что развил в Володе страсть к ботанике; с раннего утра отправлялись они гербаризировать, и живой
разговор заменял скучные уроки: всякий
предмет, попавшийся на глаза, был темою, и Володя с чрезвычайным вниманием слушал объяснения женевца.
Что касается до самого Аггея Никитича, то он, побеседовав с Сусанной Николаевной, впал в некоторую задумчивость. Его мучило желание, чтобы
разговор поскорее коснулся масонства или чего-либо другого возвышенного; но — увы! — его ожидания и желания не осуществились, а напротив, беседа перешла на весьма житейский
предмет. Мартын Степаныч, заметно вспомнив что-то важное и проведя, по своей привычке, у себя за ухом, сказал...
В настоящем случае
разговор шел тоже об этом
предмете.
Иван Петрович Артасьев, у которого, как мы знаем, жил в деревне Пилецкий, прислал в конце фоминой недели Егору Егорычу письмо, где благодарил его за оказанное им участие и гостеприимство Мартыну Степанычу, который действительно, поправившись в здоровье, несколько раз приезжал в Кузьмищево и прогащивал там почти по неделе, проводя все время в горячих
разговорах с Егором Егорычем и Сверстовым о самых отвлеченных
предметах по части морали и философии.
Ученье началось быстро и успешно; сначала наставница и ученик говорили по-немецки, разумеется, об обыденных
предметах, а потом
разговор их стал переходить и на нравственные, сердечные вопросы.
— Обо всем этом, я полагаю, рановременно еще говорить, — вмешался в
разговор Тулузов, — и я просил бы пока не решать ничего по этому
предмету, потому что я в непродолжительном времени поеду в Петербург и там посоветуюсь об этом.
В настоящем случае Василий Иваныч и вел с ним
разговор именно об этом
предмете.
Все это, впрочем, нисколько не мешало, чтобы
разговор шел и о более серьезных
предметах.
— Вы вчера долго оставались на бале? — направил тот будто бы случайно
разговор на другой
предмет.
Одного не любил генерал в отце Алексее: что он елеем волосы себе мазал. И потому, поговорив об архиереях, всегда склонял
разговор и на этот
предмет...
— Позвольте, — сказал он, — не лучше ли возвратиться к первоначальному
предмету нашего
разговора. Признаться, я больше насчет деточек-с. Я воспитатель-с. Есть у нас в заведении кафедра гражданского права, ну и, разумеется, тут на первом месте вопрос о собственности. Но ежели возможен изложенный вами взгляд на юридическую истину, если он, как вы говорите, даже обязателен в юридической практике… что же такое после этого собственность?
У каждой было по нескольку кусков материй, которые надлежало утаить от таможенного надзора, а это, как известно, составляет
предмет неистощимейших
разговоров для всякой свободномыслящей русской дамы, которая, пользуясь всеми правами культурного срамословия, потому только не мнит себя кокоткою, что освобождается от взятия желтого билета.
И
разговор, наверное, упал бы совсем, если б я не решился вновь поворотить его на тот
предмет, который собственно и составлял цель моей поездки.