Неточные совпадения
Они поют, и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье,
И
не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылек и блещет,
И бьется радужным
крылом,
Плененный школьным шалуном;
Так зайчик в озими трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Но поздно. Ветер встал холодный.
Темно в долине. Роща спит
Над отуманенной рекою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримке молодой
Пора, давно пора домой.
И Таня,
скрыв свое волненье,
Не без того, чтоб
не вздохнуть,
Пускается в обратный путь.
Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.
Зато и пламенная младость
Не может ничего
скрывать.
Вражду, любовь, печаль и радость
Она готова разболтать.
В любви считаясь инвалидом,
Онегин слушал с важным видом,
Как, сердца исповедь любя,
Поэт высказывал себя;
Свою доверчивую совесть
Он простодушно обнажал.
Евгений без труда узнал
Его любви младую повесть,
Обильный чувствами рассказ,
Давно
не новыми для нас.
Эти «скромности»
скрывали напереди и сзади то, что уже
не могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что там-то именно и была самая погибель.
При всем том он, однако ж,
не мог
скрыть своей радости и пожелал всяких утешений
не только ему, но даже и деткам его,
не спросив, были ли они у него или нет.
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на
крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где
не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
[В рукописи
не дописано.] хотя он и очень искусно
скрыл свое участие.
Для пополнения картины
не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил очень громко и даже похлопывал
крыльями, обдерганными, как старые рогожки.
Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль:
не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный
крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…
Часовой, который видел, как Азамат отвязал коня и ускакал на нем,
не почел за нужное
скрывать.
Она едва могла принудить себя
не улыбнуться и
скрыть свое торжество; ей удалось, однако, довольно скоро принять совершенно равнодушный и даже строгий вид.
— Мы долго от нее это
скрывали, пока она
не привыкла к своему положению; а когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла.
Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются
скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан
не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже
не до улыбки. Сердце его стукало, и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы
скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня
не успела заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о том, что она боится его, как ребенок, и что он так для нее страшен.
Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и
скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера чуть
не в бешенство.
Никогда
не прощу вам, что вы меня обманывали,
скрыв от меня, что существует другое устройство общества, посредством коммун.
Он пришел мало-помалу к многообразным и любопытным заключениям, и, по его мнению, главнейшая причина заключается
не столько в материальной невозможности
скрыть преступление, как в самом преступнике; сам же преступник, и почти всякий, в момент преступления подвергается какому-то упадку воли и рассудка, сменяемых, напротив того, детским феноменальным легкомыслием, и именно в тот момент, когда наиболее необходимы рассудок и осторожность.
Он был встревожен и
не старался этого
скрыть.
Но по какой-то странной, чуть
не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову
скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если надо, даже еще
не совсем понимающим, а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит?
Стало быть, уж и
скрывать не хотят, что следят за мной, как стая собак!
Неужели потому только, что хотели от меня
скрыть, зная, что я противных убеждений и отрицаю частную благотворительность, ничего
не исцеляющую радикально?
Ну, милый друг, с тобой
не надобно газет,
Пойду-ка я, расправлю
крылья,
У всех повыспрошу; однако — чур! — секрет.
Безумно летают в нем вверх и вниз, черкая
крыльями, птицы,
не распознавая в очи друг друга, голубка —
не видя ястреба, ястреб —
не видя голубки, и никто
не знает, как далеко летает он от своей погибели…
Он тщательно
скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви,
не отведав битвы.
А ты без
крыл и слаб; неужли ты дополз?» —
«Нет, я б на это
не решился».
Ольга шла тихо и утирала платком слезы; но едва оботрет, являются новые. Она стыдится, глотает их, хочет
скрыть даже от деревьев и
не может. Обломов
не видал никогда слез Ольги; он
не ожидал их, и они будто обожгли его, но так, что ему от того было
не горячо, а тепло.
А если огонь
не угаснет, жизнь
не умрет, если силы устоят и запросят свободы, если она взмахнет
крыльями, как сильная и зоркая орлица, на миг полоненная слабыми руками, и ринется на ту высокую скалу, где видит орла, который еще сильнее и зорче ее?.. Бедный Илья!
Она надела белое платье,
скрыла под кружевами подаренный им браслет, причесалась, как он любит; накануне велела настроить фортепьяно и утром попробовала спеть Casta diva. И голос так звучен, как
не был с дачи. Потом стала ждать.
Уж с надеждами на будущность — кончено: если Ольга, этот ангел,
не унес тебя на своих
крыльях из твоего болота, так я ничего
не сделаю.
Она все сидела, точно спала — так тих был сон ее счастья: она
не шевелилась, почти
не дышала. Погруженная в забытье, она устремила мысленный взгляд в какую-то тихую, голубую ночь, с кротким сиянием, с теплом и ароматом. Греза счастья распростерла широкие
крылья и плыла медленно, как облако в небе, над ее головой.
— Где они, крылья-то? — уныло говорил Обломов. — Я ничего
не умею…
— Ты — другое дело, Андрей, — возразил Обломов, — у тебя
крылья есть: ты
не живешь, ты летаешь; у тебя есть дарования, самолюбие, ты вон
не толст,
не одолевают ячмени,
не чешется затылок. Ты как-то иначе устроен…
Но он успокоил себя тем, что, вероятно, она приедет с теткой или с другой дамой — с Марьей Семеновной, например, которая так ее любит,
не налюбуется на нее. При них он кое-как надеялся
скрыть свое замешательство и готовился быть разговорчивым и любезным.
— Уезжайте! — сказала она с достоинством подавленной обиды и вместе глубокой печали, которой
не в силах была
скрыть.
Ты кроток, честен, Илья; ты нежен… голубь; ты прячешь голову под
крыло — и ничего
не хочешь больше; ты готов всю жизнь проворковать под кровлей… да я
не такая: мне мало этого, мне нужно чего-то еще, а чего —
не знаю!
Навязывались им, правда, порой и другие заботы, но обломовцы встречали их по большей части с стоическою неподвижностью, и заботы, покружившись над головами их, мчались мимо, как птицы, которые прилетят к гладкой стене и,
не найдя местечка приютиться, потрепещут напрасно
крыльями около твердого камня и летят далее.
А ты бы нас похолила,
Пока
не оперились мы:
Как
крылья отрастим...
«Небось! мы
не грабители!» —
Сказал попу Лука.
(Лука — мужик присадистый,
С широкой бородищею.
Упрям, речист и глуп.
Лука похож на мельницу:
Одним
не птица мельница,
Что, как ни машет
крыльями,
Небось
не полетит...
Он их в суд за то
не отдал, но
скрыл их у себя, объявя правительству, что они бежали; говоря, что ему прибыли
не будет, если крестьянина его высекут кнутом и сошлют в работу за злодеяние.
Скрыли они от глаз потомства нелепое какое-либо законоположение, которое на суд будущий власть оставить стыдилась, которое, оставшися явным, было бы, может быть, уздою власти, да
не дерзает на уродливое.
Лука Лукич. Что ж мне, право, с ним делать? Я уж несколько раз ему говорил. Вот еще на днях, когда зашел было в класс наш предводитель, он
скроил такую рожу, какой я никогда еще
не видывал. Он-то ее сделал от доброго сердца, а мне выговор: зачем вольнодумные мысли внушаются юношеству.
Горе так сильно подействовало на нее, что она
не находила нужным
скрывать, что может заниматься посторонними предметами; она даже и
не поняла бы, как может прийти такая мысль.
Он так хорошо умел
скрывать от других и удалять от себя известную всем темную, наполненную мелкими досадами и огорчениями сторону жизни, что нельзя было
не завидовать ему.
Я презирал себя за то, что
не испытываю исключительно одного чувства горести, и старался
скрывать все другие; от этого печаль моя была неискренна и неестественна.
— Да, мой друг, — продолжала бабушка после минутного молчания, взяв в руки один из двух платков, чтобы утереть показавшуюся слезу, — я часто думаю, что он
не может ни ценить, ни понимать ее и что, несмотря на всю ее доброту, любовь к нему и старание
скрыть свое горе — я очень хорошо знаю это, — она
не может быть с ним счастлива; и помяните мое слово, если он
не…
Было то время года, перевал лета, когда урожай нынешнего года уже определился, когда начинаются заботы о посеве будущего года и подошли покосы, когда рожь вся выколосилась и, серо зеленая,
не налитым, еще легким колосом волнуется по ветру, когда зеленые овсы, с раскиданными по ним кустами желтой травы, неровно выкидываются по поздним посевам, когда ранняя гречиха уже лопушится,
скрывая землю, когда убитые в камень скотиной пары́ с оставленными дорогами, которые
не берет соха, вспаханы до половины; когда присохшие вывезенные кучи навоза пахнут по зарям вместе с медовыми травами, и на низах, ожидая косы, стоят сплошным морем береженые луга с чернеющимися кучами стеблей выполонного щавельника.
— Я
не могу вам объяснить, — тихо и медленно, стараясь
скрыть дрожание своих скул, заговорил Левин. — И лучше вам
не спрашивать.
Слезы потекли у нее из глаз; он нагнулся к ее руке и стал целовать, стараясь
скрыть свое волнение, которое, он знал,
не имело никакого основания, но которого он
не мог преодолеть.
Она чувствовала, что слезы выступают ей на глаза. «Разве я могу
не любить его? — говорила она себе, вникая в его испуганный и вместе обрадованный взгляд. — И неужели он будет заодно с отцом, чтобы казнить меня? Неужели
не пожалеет меня?» Слезы уже текли по ее лицу, и, чтобы
скрыть их, она порывисто встала и почти выбежала на террасу.
Она опять вся забилась, как рыбка, треща
крыльями седла, выпростала передние ноги, но,
не в силах поднять зада, тотчас же замоталась и опять упала на бок.