Между моими знакомыми был один почтенный старец, исправник, отрешенный по сенаторской ревизии от дел. Он занимался составлением просьб и хождением по делам, что именно было ему запрещено. Человек этот, начавший службу с незапамятных времен, воровал, подскабливал, наводил ложные справки в трех губерниях, два раза был под судом и проч. Этот ветеран земской полиции любил рассказывать удивительные анекдоты о самом себе и своих сослуживцах,
не скрывая своего презрения к выродившимся чиновникам нового поколения.
Неточные совпадения
Мы редко лучше черни, но выражаемся мягче, ловчее
скрываем эгоизм и страсти; наши желания
не так грубы и
не так явны от легости удовлетворения, от привычки
не сдерживаться, мы просто богаче, сытее и вследствие этого взыскательнее.
Иная восторженность лучше всяких нравоучений хранит от истинных падений. Я помню юношеские оргии, разгульные минуты, хватавшие иногда через край; я
не помню ни одной безнравственной истории в нашем кругу, ничего такого, отчего человек серьезно должен был краснеть, что старался бы забыть,
скрыть. Все делалось открыто, открыто редко делается дурное. Половина, больше половины сердца была
не туда направлена, где праздная страстность и болезненный эгоизм сосредоточиваются на нечистых помыслах и троят пороки.
Ни одному человеку
не доверил артист своего замысла. После нескольких месяцев труда он едет в Москву изучать город, окрестности и снова работает, месяцы целые скрываясь от глаз и
скрывая свой проект.
Молодая девушка вздрогнула, побледнела, крепко,
не по своим силам, сжала мне руку и повторила, отворачиваясь, чтобы
скрыть слезы: «Александр,
не забывай же сестры».
На другой день я получил от нее записку, несколько испуганную, старавшуюся бросить какую-то дымку на вчерашнее; она писала о страшном нервном состоянии, в котором она была, когда я взошел, о том, что она едва помнит, что было, извинялась — но легкий вуаль этих слов
не мог уж
скрыть страсть, ярко просвечивавшуюся между строк.
С месяц продолжался этот запой любви; потом будто сердце устало, истощилось — на меня стали находить минуты тоски; я их тщательно
скрывал, старался им
не верить, удивлялся тому, что происходило во мне, — а любовь стыла себе да стыла.
Однако как ни
скрывали и ни маскировали дела, полковник
не мог
не увидеть решительного отвращения невесты; он стал реже ездить, сказался больным, заикнулся даже о прибавке приданого, это очень рассердило, но княгиня прошла и через это унижение, она давала еще свою подмосковную. Этой уступки, кажется, и он
не ждал, потому что после нее он совсем скрылся.
Мы покраснели до ушей,
не смели взглянуть друг на друга и спросили чаю, чтоб
скрыть смущение. На другой день часу в шестом мы приехали во Владимир. Время терять было нечего; я бросился, оставив у одного старого семейного чиновника невесту, узнать, все ли готово. Но кому же было готовить во Владимире?
Белинский был очень застенчив и вообще терялся в незнакомом обществе или в очень многочисленном; он знал это и, желая
скрыть, делал пресмешные вещи. К. уговорил его ехать к одной даме; по мере приближения к ее дому Белинский все становился мрачнее, спрашивал, нельзя ли ехать в другой день, говорил о головной боли. К., зная его,
не принимал никаких отговорок. Когда они приехали, Белинский, сходя с саней, пустился было бежать, но К. поймал его за шинель и повел представлять даме.
Переломить, подавить,
скрыть это чувство можно; но надобно знать, чего это стоит; я вышел из дома с черной тоской.
Не таков был я, отправляясь шесть лет перед тем с полицмейстером Миллером в Пречистенскую часть.
— Я так мало придаю важности делу, что совсем
не считаю нужным
скрывать, что я писал об этом, и прибавлю, к кому — к моему отцу.
Наши люди рассказывали, что раз в храмовой праздник, под хмельком, бражничая вместе с попом, старик крестьянин ему сказал: «Ну вот, мол, ты азарник какой, довел дело до высокопреосвященнейшего! Честью
не хотел, так вот тебе и подрезали
крылья». Обиженный поп отвечал будто бы на это: «Зато ведь я вас, мошенников, так и венчаю, так и хороню; что ни есть самые дрянные молитвы, их-то я вам и читаю».
Без него стало пусто в Москве, еще связь порвалась!.. Удастся ли мне когда-нибудь одному, вдали от всех посетить его могилу — она
скрыла так много сил, будущего, дум, любви, жизни, — как другая,
не совсем чуждая ему могила, на которой я был!
Приблизительно можно было догадаться, что он мог мне сказать, а потому, да еще взяв в соображение, что если я
скрыл, что
не понимаю его, то и он
скроет, что
не понимает меня, я смело отвечал на его речь...
Английский народ при вести, что человек «красной рубашки», что раненный итальянской пулей едет к нему в гости, встрепенулся и взмахнул своими
крыльями, отвыкнувшими от полета и потерявшими гибкость от тяжелой и беспрерывной работы. В этом взмахе была
не одна радость и
не одна любовь — в нем была жалоба, был ропот, был стон — в апотеозе одного было порицание другим.
Неточные совпадения
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И
не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным
крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня,
скрыв свое волненье, //
Не без того, чтоб
не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Зато и пламенная младость //
Не может ничего
скрывать. // Вражду, любовь, печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно
не новыми для нас.
Эти «скромности»
скрывали напереди и сзади то, что уже
не могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что там-то именно и была самая погибель.
При всем том он, однако ж,
не мог
скрыть своей радости и пожелал всяких утешений
не только ему, но даже и деткам его,
не спросив, были ли они у него или нет.