Неточные совпадения
В канаве бабы ссорятся,
Одна кричит: «Домой идти
Тошнее, чем
на каторгу!»
Другая: — Врешь, в моем дому
Похуже твоего!
Мне старший зять ребро сломал,
Середний зять клубок украл,
Клубок плевок, да дело в том —
Полтинник был замотан в нем,
А младший зять все
нож берет,
Того гляди убьет, убьет!..
Совесть злодея осилила,
Шайку свою распустил,
Роздал
на церкви имущество,
Нож под ракитой зарыл.
Смерил отшельник страшилище:
Дуб — три обхвата кругом!
Стал
на работу с молитвою,
Режет булатным
ножом...
Дрожу, гляжу
на лекаря:
Рукавчики засучены,
Грудь фартуком завешана,
В одной руке — широкий
нож,
В другой ручник — и кровь
на нем,
А
на носу очки!
Тем не менее он все-таки сделал слабую попытку дать отпор. Завязалась борьба; но предводитель вошел уже в ярость и не помнил себя. Глаза его сверкали, брюхо сладострастно ныло. Он задыхался, стонал, называл градоначальника душкой, милкой и другими несвойственными этому сану именами; лизал его, нюхал и т. д. Наконец с неслыханным остервенением бросился предводитель
на свою жертву, отрезал
ножом ломоть головы и немедленно проглотил.
Верные ликовали, а причетники, в течение многих лет питавшиеся одними негодными злаками, закололи барана и мало того что съели его всего, не пощадив даже копыт, но долгое время скребли
ножом стол,
на котором лежало мясо, и с жадностью ели стружки, как бы опасаясь утратить хотя один атом питательного вещества.
— С Турками, — спокойно улыбаясь, отвечал Сергей Иванович, выпроставши беспомощно двигавшую ножками, почерневшую от меда пчелу и ссаживая ее с
ножа на крепкий осиновый листок.
Несмотря
на нечистоту избы, загаженной сапогами охотников и грязными, облизывавшимися собаками,
на болотный и пороховой запах, которым она наполнилась, и
на отсутствие
ножей и вилок, охотники напились чаю и поужинали с таким вкусом, как едят только
на охоте. Умытые и чистые, они пошли в подметенный сенной сарай, где кучера приготовили господам постели.
Волнение Долли действовало
на Алексея Александровича. Он встал и покорно пошел за нею в классную комнату. Они сели за стол, обтянутый изрезанною перочинными
ножами клеенкой.
Вернувшись домой, Алексей Александрович прошел к себе в кабинет, как он это делал обыкновенно, и сел в кресло, развернув
на заложенном разрезным
ножом месте книгу о папизме, и читал до часу, как обыкновенно делал; только изредка он потирал себе высокий лоб и встряхивал голову, как бы отгоняя что-то.
— Ну, теперь прощайте, а то вы никогда не умоетесь, и
на моей совести будет главное преступление порядочного человека, нечистоплотность. Так вы советуете
нож к горлу?
— Вы опасный человек! — сказала она мне, — я бы лучше желала попасться в лесу под
нож убийцы, чем вам
на язычок… Я вас прошу не шутя: когда вам вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше
нож и зарежьте меня, — я думаю, это вам не будет очень трудно.
Старуха пошла копаться и принесла тарелку, салфетку, накрахмаленную до того, что дыбилась, как засохшая кора, потом
нож с пожелтевшею костяною колодочкою, тоненький, как перочинный, двузубую вилку и солонку, которую никак нельзя было поставить прямо
на стол.
— И лицо разбойничье! — сказал Собакевич. — Дайте ему только
нож да выпустите его
на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет! Он да еще вице-губернатор — это Гога и Магога! [Гога и Магога — князь Гог, предводитель разбойничьего народа Магог (библ.).]
Доезжачий, прозывавшийся Турка,
на голубой горбоносой лошади, в мохнатой шапке, с огромным рогом за плечами и
ножом на поясе, ехал впереди всех.
И польстился корыстью Бородатый: нагнулся, чтобы снять с него дорогие доспехи, вынул уже турецкий
нож в оправе из самоцветных каменьев, отвязал от пояса черенок с червонцами, снял с груди сумку с тонким бельем, дорогим серебром и девическою кудрею, сохранно сберегавшеюся
на память.
Действительно, все было приготовлено
на славу: стол был накрыт даже довольно чисто, посуда, вилки,
ножи, рюмки, стаканы, чашки, все это, конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов, но все было к известному часу
на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя, что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном платье.
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с таким, по-видимому, довольным и дружеским видом, что, право, сам
на себя подивился, если бы мог
на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак человек вытерпит полчаса смертного страху с разбойником, а как приложат ему
нож к горлу окончательно, так тут даже и страх пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не смигнув, смотрел
на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.
А как сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул
на меня, как бы
ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то.
— Как? — спросил Николай Петрович, а Павел Петрович поднял
на воздух
нож с куском масла
на конце лезвия и остался неподвижен.
Когда Клим, с
ножом в руке, подошел вплоть к ней, он увидал в сумраке, что широко открытые глаза ее налиты страхом и блестят фосфорически, точно глаза кошки. Он, тоже до испуга удивленный ею, бросил
нож, обнял ее, увел в столовую, и там все объяснилось очень просто: Варвара плохо спала, поздно встала, выкупавшись, прилегла
на кушетке в ванной, задремала, и ей приснилось что-то страшное.
— Французы, вероятно, думают, что мы женаты и поссорились, — сказала Марина брезгливо, фруктовым
ножом расшвыривая франки сдачи по тарелке; не взяв ни одного из них, она не кивнула головой
на тихое «Мерси, мадам!» и низкий поклон гарсона. — Я не в ладу, не в ладу сама с собой, — продолжала она, взяв Клима под руку и выходя из ресторана. — Но, знаешь, перепрыгнуть вот так, сразу, из страны, где вешают, в страну, откуда вешателям дают деньги и где пляшут…
Туробоев отошел в сторону, Лютов, вытянув шею, внимательно разглядывал мужика, широкоплечего, в пышной шапке сивых волос, в красной рубахе без пояса; полторы ноги его были одеты синими штанами. В одной руке он держал
нож, в другой — деревянный ковшик и, говоря, застругивал
ножом выщербленный край ковша, поглядывая
на господ снизу вверх светлыми глазами. Лицо у него было деловитое, даже мрачное, голос звучал безнадежно, а когда он перестал говорить, брови его угрюмо нахмурились.
Самгин ожег себе рот и взглянул
на Алину неодобрительно, но она уже смешивала другие водки. Лютов все исхищрялся в остроумии, мешая Климу и есть и слушать. Но и трудно было понять, о чем кричат люди, пьяненькие от вина и радости; из хаотической схватки голосов, смеха, звона посуды, стука вилок и
ножей выделялись только междометия, обрывки фраз и упрямая попытка тенора продекламировать Беранже.
Ел Тагильский не торопясь, и насыщение не мешало ему говорить. Глядя в тарелку, ловко обнажая вилкой и
ножом кости цыпленка, он спросил: известен ли Самгину размер состояния Марины? И
на отрицательный ответ сообщил: деньгами и в стойких акциях около четырехсот тысяч, землею
на Урале и за Волгой в Нижегородской губернии, вероятно, вдвое больше.
Он играл
ножом для разрезывания книг, капризно изогнутой пластинкой бронзы с позолоченной головою бородатого сатира
на месте ручки.
Нож выскользнул из рук его и упал к ногам девушки; наклонясь, чтоб поднять его, Клим неловко покачнулся вместе со стулом и, пытаясь удержаться, схватил руку Нехаевой, девушка вырвала руку, лишенный опоры Клим припал
на колено. Он плохо помнил, как разыгралось все дальнейшее, помнил только горячие ладони
на своих щеках, сухой и быстрый поцелуй в губы и торопливый шепот...
Он бросил
на стол какую-то бумагу, но обрадованный Самгин, поддев ее разрезным
ножом, подал ему.
Самгин, открыв окно, посмотрел, как он не торопясь прошел двором, накрытый порыжевшей шляпой, серенький, похожий
на старого воробья. Рыжеволосый мальчик
на крыльце кухни акушерки Гюнтер чистил столовые
ножи пробкой и тертым кирпичом.
Когда он вышел в столовую, Настя резала хлеб
на доске буфета с такой яростью, как однажды Анфимьевна — курицу:
нож был тупой, курица, не желая умирать, хрипела, билась.
За другим столом лениво кушала женщина с раскаленным лицом и зелеными камнями в ушах, против нее сидел человек, похожий
на министра Витте, и старательно расковыривал
ножом череп поросенка.
Самгин задумался:
на кого Марина похожа? И среди героинь романов, прочитанных им, не нашел ни одной женщины, похожей
на эту. Скрипнули за спиной ступени, это пришел усатый солдат Петр. Он бесцеремонно сел в кресло и, срезая
ножом кожу с ореховой палки, спросил негромко, но строго...
На берегу, около обломков лодки, сидел человек в фуражке с выцветшим околышем, в странной одежде, похожей
на женскую кофту, в штанах с лампасами, подкатанных выше колен; прижав ко груди каравай хлеба, он резал его
ножом, а рядом с ним,
на песке, лежал большой, темно-зеленый арбуз.
Пила и ела она как бы насилуя себя, почти с отвращением, и было ясно, что это не игра, не кокетство. Ее тоненькие пальцы даже
нож и вилку держали неумело, она брезгливо отщипывала маленькие кусочки хлеба, птичьи глаза ее смотрели
на хлопья мякиша вопросительно, как будто она думала: не горько ли это вещество, не ядовито ли?
И тотчас, как будто куча стружек, вспыхнул спор. Лютов, подскакивая
на стуле, хлопал ладонью по столу, визжал, дьякон хладнокровно давил его крики тяжелыми словами. Разравнивая
ножом соль по хлебу, он спрашивал...
И вдруг засмеялся мелким смехом, старчески сморщив лицо, весь вздрагивая, потирая руки, глаза его, спрятанные в щелочках морщин, щекотали Самгина, точно мухи. Этот смех заставил Варвару положить
нож и вилку; низко наклонив голову, она вытирала губы так торопливо, как будто обожгла их чем-то едким, а Самгин вспомнил, что вот именно таким противным и догадливым смехом смеялся Лютов
на даче, после ловли воображаемого сома.
Столовая Премировых ярко освещена,
на столе, украшенном цветами, блестело стекло разноцветных бутылок, рюмок и бокалов, сверкала сталь
ножей;
на синих, широких краях фаянсового блюда приятно отражается огонь лампы, ярко освещая горку разноцветно окрашенных яиц.
Внимательно следил, чтоб куски холодного мяса и ветчины были равномерны, тщательно обрезывал
ножом излишек их, пронзал вилкой оба куска и, прежде чем положить их в рот,
на широкие, тупые зубы, поднимал вилку
на уровень очков, испытующе осматривал двуцветные кусочки.
Слышит он рассказы снов, примет, звон тарелок и стук
ножей, жмется к няне, прислушивается к ее старческому, дребезжащему голосу: «Милитриса Кирбитьевна!» — говорит она, указывая ему
на образ хозяйки.
А между тем заметно было, что там жили люди, особенно по утрам:
на кухне стучат
ножи, слышно в окно, как полощет баба что-то в углу, как дворник рубит дрова или везет
на двух колесах бочонок с водой; за стеной плачут ребятишки или раздается упорный, сухой кашель старухи.
Страсть! все это хорошо в стихах да
на сцене, где, в плащах, с
ножами, расхаживают актеры, а потом идут, и убитые и убийцы, вместе ужинать…
В воскресенье и в праздничные дни тоже не унимались эти трудолюбивые муравьи: тогда стук
ножей на кухне раздавался чаще и сильнее; баба совершала несколько раз путешествие из амбара в кухню с двойным количеством муки и яиц;
на птичьем дворе было более стонов и кровопролитий.
А
на кухне в это время так и кипит; повар в белом, как снег, фартуке и колпаке суетится; поставит одну кастрюлю, снимет другую, там помешает, тут начнет валять тесто, там выплеснет воду…
ножи так и стучат… крошат зелень… там вертят мороженое…
— Несу
ножи точить в людскую, — отвечает тот, не взглянув
на барина.
Но вот начинает смеркаться.
На кухне опять трещит огонь, опять раздается дробный стук
ножей: готовится ужин.
В доме уж засветились огни;
на кухне стучат в пятеро
ножей; сковорода грибов, котлеты, ягоды… тут музыка…
Она рвалась к бабушке и останавливалась в ужасе; показаться ей
на глаза значило, может быть, убить ее. Настала настоящая казнь Веры. Она теперь только почувствовала, как глубоко вонзился
нож и в ее, и в чужую, но близкую ей жизнь, видя, как страдает за нее эта трагическая старуха, недавно еще счастливая, а теперь оборванная, желтая, изможденная, мучающаяся за чужое преступление чужою казнью.
А
на нем еще лежит обязанность вонзить глубже
нож в сердце этой — своей матери!
Он прав, во всем прав: за что же эта немая и глухая разлука? Она не может обвинить его в своем «падении», как «отжившие люди» называют это… Нет! А теперь он пошел
на жертвы до самоотвержения, бросает свои дела, соглашается… венчаться! За что же этот
нож, лаконическая записка, вместо дружеского письма, посредник — вместо самой себя?
«Худо тут, — говорит он, — пешкьюем надо», вынимает
нож, срезывает палку и подает вам, не зная еще, дадите ли вы ему
на водку или нет.
Черная, как поношенный атлас, старуха-негритянка, с платком
на голове, чистила
ножи.